— Все возможно, пан лекарь, — отвечал начальник штаба майор Шимановский. — Я и на себе замечал влияние настроения. Но все же нужно иметь побольше мятных капель и опия.
В штаб явился и наш ксендз. Попросился к генералу. От генерала он вышел сияющий и объявил, что идет совершать приготовления к набоженьству.
После молебна звежинский шляхтич Ходкевич пригласил офицеров обедать. На этом обеде все были оживлены, а особенно генерал.
— Если наши дела пойдут, как под Дембе Велке, скоро вернемся домой, — сказал он. — Но надо заметить — наш поход самый трудный. Западный Буг — это граница, за которую император Николай особенно боится. Ведь Волынь, Подолия и Украина еще так недавно причинили ему столько волнений!
— Что верно, то верно, — подтвердил шляхтич Ходкевич, сидевший рядом со мной. — Там свили гнезда южные декабристы.
Я вопросительно посмотрел на него, и Ходкевич добавил:
— Пан еще очень молод и не может знать, а мой родственник сильно пострадал из-за этого дела. На следствии вскрылось, что декабристы были связаны с членами польских тайных обществ, а мой родственник даже познакомил их с Северином Кшижановским. Царская охранка схватила его и увезла в Санкт-Петербург. Сколько он перетерпел! Теперь живет на Волыни и не хочет слышать о тайных обществах. И я тоже думаю — зачем они? Уж лучше идти открыто на российского царя, как идет сейчас Польша.
Я хотел объяснить этому пану, что если бы не было тайного заговора — не было и восстания, но Анастаз Дунин привлек общее внимание. Он встал с бокалом:
— Панове! Предлагаю тост за то, чтобы Порта[38] опять поднялась на российского императора! Кто выпьет за это?
— Вот было бы славно! — раздались одобрительные голоса.
Все подняли бокалы.
— И я выпью и предприму кое-что. Сегодня вечером, Анастаз, поедешь в Константинополь, — сказал генерал.
…Я переписывал письмо к французскому амбассадору[39] в Порте — пану Гилемино. В нем генерал сообщал о революции в Польше и о наших победах, а также о походе на Волынь, и просил консула переговорить с султаном об оказании помощи Польше.
Подавая генералу это письмо на подпись, я не без робости спросил:
— Экселленция! Знаете ли вы что-нибудь о декабристах? Я слышал сегодня, что они были в союзе с нами.
— Я знаю, мальчик, очень немного. Декабристы были истинно благородными людьми и хотели союза с нами, но наши почему-то от этого уклонялись. А подробностей я не знаю. Да и кто может знать? Все это погребено в архивах царской охранки, и разве нашим правнукам об этом станет известно.
Проделав ряд маскировочных походов, наш корпус взял направление к Бугу и на рассвете девятого апреля вступил в Крылов. Там мы застигли врасплох русских казаков. Словно горох посыпались они изо всех щелей. Человек тридцать вместе с конями бросились в реку. Но мы не зевали. Капитан Пузыно не пожалел для них картечи, и немногим казакам удалось достигнуть правого берега. Остальные же так и поплыли с конями по Бугу передавать привет милой нашей Висле. Около сотни казаков мы взяли в плен и отослали в Замосцье.
Генерал приказал Высоцкому в течение суток поставить мост через Буг. Затопленный разливом прибрежный лозняк здорово мешал продвижению, но работа кипела. Солнце пригревало. Почки на деревьях набухли и вот-вот готовились лопнуть. Вокруг весело щебетали птицы.
Десятого апреля, ровно в срок, обещанный волынцам, началась переправа. Она проходила в темноте, с небольшими факелами. На правом берегу Буга наш авангард раскинул массу костров.
Корпус выстроился полукругом у подножия прибрежного холма. На вершине, на белом коне, стоял наш генерал. Солнце вставало как раз за его спиной, и в ослепительном свете зари казалось — перед нами лучезарный воин на розовом коне.
— Дети! — с обычной теплотой произнес генерал. — Сегодня я выполнил обещание, данное братьям. С нетерпением они ожидают нас на этой земле, принадлежавшей нашим отцам и дедам. Народный Жонд поручил нам возвратить ее Польше и освободить здешний народ от царского ига. Если будет нужно, умрем за свободу и независимость Волыни, Подолии и Украины! До свиданья, до лучших дней, дорогая отчизна!
Генерал сошел с коня и повернулся к Бугу. Буг катил свои мутные волны к милой Варшаве — городу, где я начал мужать и познал любовь и ненависть. Сердце мое почему-то сжалось…
Генерал встал на колени и поклонился. За ним, как один человек, рухнул на колени весь корпус и застыл в земном поклоне отчизне.
Глава 18