Вдруг из-за распятия появилась белая фигура. Я шарахнулся.
— Не бойся, сын мой. Я пес господень[43]. Вижу, ты польский воин. Как ты попал сюда и куда идешь?
Я объяснил. Оказалось, монах уже знает, что случилось во Владимире. Ночью оттуда были гости — граф Стецкий. Он уехал с дружиной несколько часов назад, куда — неизвестно.
Монах взял фонарь и, выведя меня в коридор осветил стену, на которой была свежая надпись: «Людвиг Стецкий с дружиной. 16 апреля 1831 года».
— А больше никого не было? — спросил я.
— Был еще один офицер, уехал вчера утром. Он тоже где-то здесь расписался.
Монах начал разглядывать стены. В тусклом свете фонаря я увидел, что они испещрены надписями. Некоторые были, очевидно, сделаны очень давно и частично стерлись. Все же я кое-как прочел.
Там ночевали в 1828 году Олизар, Богданевский и Пешер, а в одном месте я нашел рисунок, похожий на цветок, и под ним надпись: «Нарушевич и Хорвик, 1818 год».
— Это масоны, — объяснил доминиканец.
Он нашел наконец надпись недавнего гостя: «Тут был подпоручик Гоньковский».
Как мог Гоньковский оказаться в окрестностях Владимира, было загадкой. Ведь генерал Дверницкий послал его с пленниками из Литовежа, а это совсем другая дорога!
Меня шатало от усталости, и монах заметил это. Предложив посидеть в каплице, он поднялся по узкой лестничке, что оказалась за распятием, и некоторое время спустя вернулся со свертком.
— До вечера, пан, выходить нельзя. На дорогах все время рыщут казаки. Вот тебе плащ, ляг и отдыхай, но прежде подкрепись.
Он дал мне хлеба и воды, отвел в коридор и указал на яйцевидную нишу:
— В древности здесь ложились воины с копьями и стерегли подземелье.
Я расстелил в нише монашеский плащ и быстро заснул под монотонную музыку капель.
Когда стемнело, монах вывел меня к камню на взгорке. Проводив до моста, указал тропинку, уходящую в лес, и простился.
— Плащ не советую снимать, всякое может случиться, сын мой. Да благословят тебя бог и святые ангелы.
Ночь выдалась лунная, как и накануне. Я шел легко и быстро и ни разу не сбился с тропы. Когда небо залилось сияньем зари, я отыскал в кустах укромное местечко. Мучила жажда. Сорвав молодые липовые листочки, пожевал их и задремал, слушая говор просыпавшихся птиц.
Отдых мой прервали детские голоса. Сквозь кусты я увидел девочку и мальчика. Они сидели на пригорке перед кучкой фиалок и связывали их в букетики.
Вдруг мальчик встал и пошел на алый мачок. Цветок был совсем рядом с кустом, где я лежал, и светился, слов но фонарик. Что было делать? Невольно я прижался к земле. Но мальчик не мог не заметить меня. И он заметил. Испугался, вернулся к сестре, показывая в мою сторону пальцем. Девочка схватила братишку за руку и готова была бежать.
Опасение, что они поднимут крик, заставило меня рискнуть.
— Здравствуйте, детки! — сказал я громко, поднялся и сел.
— Здравствуйте… — нерешительно ответила девочка.
Это было уже хорошо!
— Далеко ли вы живете?
Она показала за деревья.
— А дома ли ваши родители?
— Татусь уехал до Дубна. Матуся дома.
«С матусей-то я как-нибудь договорюсь», — подумал я и сорвал предательский мачок.
— Какой хороший цветик, а? Возьми его, бутуз. Да не бойся меня!
Девочка подтолкнула брата, и он подошел за цветком.
— Почему пан не пойдет до хаты? — спросила девочка.
— А я не знал, что здесь хата. Пришел, было темно, лег и поспал. Теперь хочу пить. Ты не принесешь мне кружку воды?
— Может быть, пан будет пить молоко?
— Можно и молоко.
Она взяла брата за руку и скрылась в кустах. Признаться, я пережил несколько неприятных минут: всякое могло случиться. Но вот среди зелени мелькнуло платье девочки.
— Ступайте, пан офицер, скорее до нашей хаты.
Эх, была не была! Хата оказалась совсем недалеко. У забора стояла женщина.
— Скорей! — сказала она. — Не дай боже, увидят казаки! Давеча проезжали, спрашивали, куда пошло польское войско.
— Разве здесь есть дорога?
— А как же — совсем рядом.
Она провела меня в хату и налила молока.
— Нынче у нас неспокойно. Русские ходят по польским дворам и смотрят, все ли мужчины дома. Ищут, не
делает ли кто косы. А мой ушел в лес, к пану Ворцелю в отряд. Слышали, может, — под Ковелем?
Я кивнул, хотя вовсе не слышал о Ворцеле.
43
Псами господними называли себя доминиканские монахи, чей орден имел герб, изображающий собаку, несущую в зубах факел.