Напротив палаца через Стырь перекинулся деревянный мост. На нем и подле копошились наши солдаты. За мостом тянулась широкая гребля[50], луга и грабовый лес, пересеченный широкой дорогой. Совсем рядом с ней краснели развалины. В них я без труда узнал место, где ночью вынырнул из подземелья. Подозвав капитана Пузыну, указал ему стоянку российских орудий.
Волна незнакомого аромата вдруг хлынула на меня. Оглянувшись, я увидел лужайку белых нарциссов. На головках их искрилась роса. И я вспомнил грибные сады в подземелье и самоцветы… Феерия! С тревогой взглянул еще раз на Хриники и подумал: «А вдруг и поход наш окажется такой феерией?» Но я отогнал эту мысль и направился в палац, к генералу…
По пути в штаб остановился раз двадцать. Знакомые и незнакомые офицеры поздравляли меня со счастливым и романтичным прибытием. В свою очередь я расспрашивал их о новостях. Входя в штаб, я уже знал, что мост через Стырь должен быть готов сегодня в полдень и что казачьи пикеты шмыгали у плотины под Боремлем уже дня два назад, но их прогнали за пивоварню — в те самые развалины, где я ночью делал разведку.
Генерал сидел в глубине зала за столом, где была разостлана карта Волыни, а граф Чацкий стоял подле и что-то ему объяснял. Их отвлек Высоцкий, обогнавший меня. Он доложил генералу, что Ридигер с тринадцатитысячным войском занял позицию в трех милях от Стыри.
— Как мост?
Будет готов к полудню.
— Отлично, — сказал генерал. — Завтра перейдем
Стырь.
Он приказал Высоцкому после установки моста послать за реку патрули, а также сборный отряд и два орудия, и предупредить, чтобы наши в случае атаки отступали к плотине.
Высоцкий поспешно ушел, а генерал опять наклонился к карте.
Я встал у стены, ожидая, когда освободится Дверницкий. Постепенно в зале стало меньше народу. И тут я заметил пана в партикулярной одежде с огромными усами. Он стоял у окна и, как мне показалось, находился в замешательстве.
— Это один из эмиссаров, — шепнул мне Анастаз Дунин.
— Я слушаю тебя, пан Мацкевич, — сказал генерал.
Эмиссар подошел к столу, встал, переминаясь с ноги на ногу и забавно пошлепывая губами…
— Что же ты молчишь, пан? — промолвил генерал. — Может, не знаешь, с чего начинать? Признаюсь, удивлен твоим появлением в Боремле, да еще в партикулярном платье и без оружия.
Мацкевич усиленно заморгал и, откашлявшись, произнес:
— Если разрешено доложить пану генералу, в военном мундире по волынским дорогам сейчас ездить небезопасно. Приехал просить пана генерала разрешения присоединиться до его корпуса. Имею тридцать два надежных стрелка.
— Где ж они? — спросил Дверницкий.
— В двенадцати верстах от Боремля.
— Вот как? — Дверницкий сложил карту и поднял взор на Мацкевича. — А точнее?
— В Жабокриках, пан генерал.
— Жабокрики — твоя деревня. Что же ты, пан, не решился приехать в Боремль сразу под охраной надежных стрелков и в соответствующем виде? Или забыл порядки, которым обучался когда-то в войске Наполеона? Или, может быть, в Жабокриках заквакали русские и нагнали на тебя страх?
Мацкевич молча жевал ус.
— А почему, разреши спросить, хочешь примкнуть к моему корпусу? Ты же должен быть у пана Олизара на Волынском Полесье, вместе с другими отрядами.
— Пан генерал, вероятно, не в курсе дела. Полковник
Пражмовский получил из Варшавы письмо с приказом не восставать.
— С чьим приказом?
— Э-э-э… Верховного Главнокомандующего. Только пусть пан генерал не думает, что я видел это письмо. Его получил пан Пражмовский через пана Валевского, который приехал из Варшавы. Пан Пражмовский сказал…
— Кто такой Пражмовский?
— Руководитель повстанцев.
— А где Олизар?
— Куда-то уехал. Он с Пражмовским повздорил, пан генерал, ну а я сейчас же поехал до вас…
Генерал долго молчал.
— Пан мое письмо через Хрощековского получил?
— Так есть, пан генерал.
— Почему же пан не встречал корпус в Кжечуве, почему не предоставил тяжеловозов?
— Так я, пан генерал, думал, что Пражмовский…
— Перестань валить на Пражмовского! Это дело было поручено тебе. Ты, пан Мацкевич, знал, что Дверницкий переправился через Буг неделю назад?
— Знал…
— Почему же не исполнил, что приказано? Или думал, что Народный Жонд прислал меня на Волынь для прогулки? Вернись, откуда прибыл, и скажи всем, кто поверил такому письму, что ты собственными глазами видел четыре тысячи поляков, явившихся сюда по вашему зову на помощь и готовых, если потребуется, умереть за свободу отчизны. Вот все, что я могу сказать!