— Как же может чудотворная икона кого-нибудь заразить? Или пан генерал не так крепко верит в пана бога? — обиженно воскликнул ксендз.
— Я-то верю, — отвечал генерал. — Но не у каждого из наших солдат вера настолько крепка, чтобы сопротивляться заразе.
Тут пан ксендз опять обратил на меня внимание: я недостаточно тихо спросил Дунина, каким образом могла икона проникнуть через запертую дверь костела, пройти по всему селу и очутиться в российской церкви, которая тоже запирается.
Дунин пожал плечами.
— Слышу, пан Наленч сомневается во всемогуществе пана бога! — сказал ксендз и сокрушенно покачал головой.
— Да нет же, не сомневаюсь! Но мне непонятно, как икона могла пройти через стены? Ведь икона, это не пан бог, а только его портрет.
— Пан Наленч заслуживает епитимью[51], — сказал он. — Я его не наказываю только потому, что сейчас военное время, а потом пану придется повторить катехизис и попоститься.
Генерал послушал нас и опять вмешался:
— Не время сейчас спорить. Иди, Наленч, узнай, не приехали патрули из-за Стыри?
Вернувшись, я нашел в штабе майора Осиньского, того самого, с которым я и Высоцкий повстречались в Завихосте, по дороге в Замосцье. Вместе с Осиньским прибыли лекарь Крысиньский и журналист Ксаверий Брониковский. Брониковского я помнил по встрече у варьете в листопадную ночь. Это он вместе с Флорианом Домбровским кричал по улицам «До брони, поляки, русские режут наших!» С того вечера я чувствовал к нему антипатию, так как ненавижу всяческое вранье.
Он начал беседовать со мной тоном старшего друга. Мы разбирали багаж лекаря Крысиньского.
— Очень рад, — сказал Брониковский, — что у генерала молодой адъютант.
— А при чем здесь возраст? — спросил я.
— Молодые люди гораздо надежнее старых. Старые не любят никаких перемен, и за ними нужно хорошенько следить.
— Вас сюда прислали следить за генералом? — удивился я.
— Между нами говоря, да, — отвечал Брониковский.
— За нашим генералом не нужно следить. Вся Польша знает, что с юности он был революционером.
И так как злость уже овладела мной, я начал «фехтовать»:
— Далеко не все молодые — надежные люди! Есть такие революционеры, которые тащат за собой народ обманным способом — кричат «русские режут поляков!» Я это слышал в листопадную ночь своими ушами. Зачем им понадобилось натравливать поляков на русских, когда дело лишь в том, чтобы Польша освободилась от двух палачей— Николая и Константина, которые к тому же наполовину немцы! А когда я уходил в поход на Сточек, вся Варшава шла на панихиду по повешенным декабристам. Они настоящие русские, а тоже были против императора.
— Нахватались от Лелевеля? — ядовито спросил Брониковский. — Этот профессор готов кланяться даже китайскому Будде!
— И правильно! — воскликнул я. — Он уважает каждую нацию.
— Что же вы сейчас-то идете воевать с русскими?
— Потому что война. В честном открытом бою я сражаюсь с врагом, а в листопадную ночь войны еще не было!
Не знаю, чем бы кончилась эта стычка, если бы меня не позвали к генералу получить награду за дело при Сгочеке.
В полночь, когда я принял ночное дежурство в штабе, поступило известие — наши патрули за мостом наткнулись на русские посты и колонну пехоты. Я не будил генерала —
все равно в темноте никаких стычек быть не могло. В три часа ночи, когда забрезжил рассвет, из-за моста донеслись выстрелы. Генерал сейчас же проснулся и велел проверить, ушел ли Высоцкий с двумя ротами за реку, как он приказал накануне.
Стало уже совсем светло, когда стрельба участилась. Из окон палаца было видно, как наши бегут по гребле, а русские по пятам.
Капитан Пузыно из парка дал залп, и гребля покрылась трупами. Уцелевшие отступили и скрылись в лесу, около развалин. Сейчас же оттуда ударили пушки, а из леса дебушировали[52] колонны российской пехоты.
— Очевидно, русские решили-таки захватить мост, — сказал генерал. — Глупо! Наша позиция со стороны Стыри
была бы недоступна самому Александру Македонскому.
Генерал поехал в соседнюю деревню, где стояла пехота, а меня послал к кавалеристам сказать, чтобы они варили пищу. Канонада с того берега не прекращалась. Несколько гранат с шипеньем перелетело палац и шлепнулось около уланской коновязи и на ближний луг. Убило трех лошадей.
Едва я переступил порог штаба, палац содрогнулся, и сквозь потолок влетела граната. Она упала прямо к столу генерала. Осколком ранило в плечо майора Шимановского, стоявшего в дальнем углу. Рана была неопасна. С плотины все время тащили раненых, наших и русских. Нижний зал палаца был уже переполнен.
51
Епитимья — наказание, налагаемое церковью на нарушителей религиозных законов, состоящее из поста, длительных молитв и т. д.
52
Дебушировать — военный термин — выходить из теснины или просто выходить на более широкое место.