Джеффри откашлялся и сказал:
– Джеффри Толливер.
– Привет, Балбес, – услышал он голос Госса.
Джеффри едва не разрыдался от радости.
– У тебя было достаточно времени, чтобы подумать о своих многочисленных проступках?
Толливер изо всех сил сжимал трубку, слушая, как смеется Госс. Судя по всему, шеф полиции все-таки позвонил шерифу Силакоги и они решили, что ему будет полезно в качестве наказания провести за решеткой часов десять.
– Ты сказал им, чтобы они меня заперли?
– Ну-ну, не позволяй гордости мешать тебе жить. Полагаю, я оказал тебе услугу, учитывая, что тебя поймали мокрым, в состоянии похмелья, над телом мертвой женщины, с упаковкой кокаина и незарегистрированными пистолетами в багажнике.
– У той женщины было имя.
– Ты уже помнишь их имена? – Госс помолчал, и Джеффри представил, как тот хмурится, держа трубку в руке. – Скажи-ка мне, Балбес, вот что: не староват ли ты уже для подобных развлечений?
– Эта мысль приходила мне в голову сегодня днем.
– Нет ничего плохого в том, чтобы остепениться. – В голосе Госса появилось разочарование, что было гораздо хуже гнева. – Правда, я знаю, что будет в таком случае. Ты встретишь какую-нибудь потрясающую красотку, которая окажется умнее тебя, что совсем не трудно, будешь лезть из кожи вон, чтобы заполучить ее, а потом тебя снова потянет на сторону, и ты все испортишь. – Госс закашлялся, что бывает после сорока лет курения сигар. – Но есть и положительный момент – она станет для тебя отличным оправданием тому, чтобы не заводить серьезных отношений со всеми, кто будет после нее. Девушка, которая сбежала. Твоя маленькая подружка с рыжими локонами, если говорить словами Чарли Брауна.
Джеффри прислонился головой к прутьям.
– Я усвоил урок, Госс. Ты выпустишь меня отсюда или нет?
– Его зовут шеф Юстас Дюпри. Отличный парень. Расследовал три убийства за тридцать два года службы, все бытовые; арестовал мужа – и дело в шляпе.
– Он согласится принять мою помощь?
– Я слышал, что Управление по борьбе с наркотиками отправляет туда ребят из Кливленда в помощь Дюпри, но ты же знаешь, что никто не любит такой помощи.
Управление по борьбе с наркотиками – это федералы, и помощь они не захотят принять точно так же, как и местные копы.
– Кое-что я могу сделать. – Джеффри заговорил тише.
– Только так, чтобы тебя снова не арестовали.
Толливер услышал щелчок, когда Госс повесил трубку. Исключительно для сержанта А. Фуллер он сказал:
– Я очень ценю вашу веру в меня, сэр. Спасибо вам.
Он протянул сержанту трубку сквозь прутья решетки, но та уже сидела за столом и кивком показала на телефонный аппарат.
– Сам вешай, Балбес. Дверь не заперта.
Джеффри осторожно толкнул дверь камеры, и та распахнулась. Он добрался в одной кроссовке и одном носке до стола и вернул трубку на место.
– Вы нашли тех двух мужиков, которые были в голубом грузовике?
– Не-а.
– А черного типа из отеля?
– Ты имеешь в виду Клоуна Хоми?[38] Да, он сидит в другой тюрьме.
Джеффри проигнорировал ее ехидный тон и посмотрел на свои ноги, чтобы она не заметила ненависти в его глазах.
– Шеф не хочет поговорить со мной?
– Думаю, ответ на твой вопрос находится в категории «После дождичка в четверг».
– Я хочу помочь.
– Ясное дело, хочешь, Оберн, но у нас все схвачено.
А. Фуллер достала из ящика стола большой бумажный мешок коричневого цвета, вынула оттуда левую кроссовку и протянула Джеффри. Он надел ее. Затем последовал носок. Джеффри снял правую кроссовку и натянул носок. Дальше шли джинсы.
– Точно?
Толливер схватил джинсы, сбросил кроссовки, натянул джинсы и снова засунул ноги в кроссовки.
– А как насчет бумажника? – спросил он. – Пейджер? Ключи? Гигиеническая помада?
Женщина принялась копаться в мешке с непроницаемым выражением лица, а когда Джеффри уже собрался сдаться, швырнула ему ключи.
– Можете идти, мистер Толливер.
Ему не следовало выступать, но он не смог сдержаться.
– Детектив Толливер. Хорошо, что я не взял в поездку в ваш прекрасный город кольцо за победу в Кубке.
– Ты хочешь сказать, из тех времен, когда вы сыграли вничью с Сиракузами? – Она презрительно фыркнула. – Разве не мы оказались единственной командой, которая надрала вам задницу в том году?
– Не помню, чтобы видел вас на скамейке, сержант.
Она положила руку на пистолет.
– Я могу снова запереть тебя в камере, и до понедельника вообще никто не вспомнит о твоем существовании.