Дочь солнца Сасарпари в данном фрагменте является олицетворением особого рода поэтической речи, с помощью которой Вишва-митра не только смог победить своего соперника, но и обрести при этом славу в масштабах всего мира индийских ариев, традиционно обозначаемого в РВ как совокупность пяти народов. Как видим, и в данном ведийском мифе присутствует устойчивая связь друг с другом солнца, речи и славы.
Понятно, что вслед за богом данный термин естественным образом мог применяться и к его представителю на Земле: «Уподобивьшся купчю, ищущю добраго бисера, славнодержавныи Владимире»[678]. Здесь сложный термин «славнодержавный» обозначает «знаменитый, славный среди государей». Эпитет славный вполне мог в древнерусской письменности применяться не только к царю или князю, но и к знатному, именитому человеку: «Того же лѣта убиенъ бысть въ Новѣгородъ посадникъ, мужъ славенъ, Якун Михалковичь»[679]. В русском языке с этим понятием связывается целый ряд значений: от молвы, говора вообще до похвальной молвы, всеобщего одобрения, признания тех или иных достоинств и заслуг. Слово слава может прилагаться как к неодушевленным предметам хорошего или отличного качества, так и к знаменитому, превозносимому и хвалимому повсюду человеку. Значительной части русского народа еще в XIX в. это нематериальное качество представлялось гораздо важнее денег и даже самой жизни: «Не до барыша, была бы слава хороша», «Не долго жил, да славою умер». Настоящая слава в представлении людей еще XIX в. носила всеобщий характер, охватывала весь известный человеку мир: «Про него слава на весь свет стоит». Псковский летописец XV в. так описывал настроения своих сограждан: «Хотя животъ свои дати на славѣ и кровь свою пролити… за Святую Троицу»[680]. В этом фрагменте обращают на себя внимание два обстоятельства. Во-первых, люди готовы пожертвовать своею жизнью во имя высшего божественного начала, которое уже изначально, как было показано выше, было связано со славой. Во-вторых, вновь обращает на себя внимание, что оборот на славѣ, т. е. «со славой, с честью», снова соединен с глаголом дать, опять-таки отсылающим нас к эпитету языческого бога-подателя.
При всем генетическом родстве представлений о слове и славе необходимо обратить внимание читателя и на одно принципиальное различие, существующее между обоими понятиями. Хоть древние источники и говорят нам, что слава может быть дарована человеку богами, однако, по сравнению со словом, для этого и от самого человека требуются гораздо более активные действия. Понятно, что в ту героическую эпоху слава в первую очередь была связана с подвигами на поле брани. Уже на заре известной нам по письменным источникам русской истории великий князь Святослав Игоревич, осажденный превосходящими силами византийцев в Доростоле, в первую очередь думает не о спасении своей жизни, а о славе, когда ему предложили спасаться бегством: «Тогда Сфендослав глубоко вздохнул и воскликнул с горечью: «Погибла слава, которая шествовала вслед за войском росов, легко побеждавшим соседние народы и без кровопролития порабощавшим целые страны, если мы теперь позорно отступим перед ромеями. Итак, проникнемся мужеством, (которое завещали) нам предки, вспомним о том, что мощь росов до сих пор была несокрушимой, и будем ожесточенно сражаться за свою жизнь. Не пристало нам возвращаться на родину, спасаясь бегством; (мы должны) либо победить и остаться в живых, либо умереть со славой, совершив подвиги, (достойные) доблестных мужей!» Вот какое мнение высказал Сфендослав»[681]. Под 1186 г. автор Лаврентьевской летописи применительно к княжеским усобицам отмечает: «Брань славна луче ес(ть) мира студна»[682]. В «Слове о полку Игореве» дважды говорится о русских воинах, которые ищут себе чести, а князю славы (сначала Буй Тур Всеволод говорит о своих дружинниках: «А мои-то куряне — опытные воины… сами скачут, как серые волки в поле, ища себе чести, а князю славы», а вскоре и сам создатель «Слова» так описывает начало схватки русского войска с половцами: «Русичи великие поля червлеными щитами перегородили, ища себе чести, а князю — славы». Завершается это бессмертное произведение выразительной фразой, подчеркивающей, что и рядовые воины оказались причастны княжеской славе, и прославляющей защитников родной земли:
Чуть выше автор «Слова» прямо указывает, что князья-предводители похода все-таки добыли свою славу:
Аналогичным образом и определенная часть русских былин, после изложения ратного подвига того или иного героя, также содержит прямое указание на прославление его в потомстве. Так, например, про главного героя отечественного богатырского эпоса в былинах говорится: «Тут же Илье Муромцу да е славу поют» или «Тут старому славу поют»[685]. То же самое говорится и про Алешу Поповича:
Повелась ведь тут славушка великая.
Как его-то честь-хвала да богатырская О том об Алешеньке Поповиче[686].
При всем том огромном значении, которое имела война и совершаемые на ней подвиги в жизни древнего общества, в сознании индоевропейцев она отнюдь не была единственным источником славы для человека. Так, например, им могло быть и творчество великого певца, какими, несомненно, были Боян и Садко, память о которых надолго пережила их самих. В конце посвященной Садко былины о новгородском гусляре прямо говорится: «А и тому да всему да славы поют»[687]. Легендарный Боян был не только сам прославленным поэтом и в этом качестве становится образцом для подражания для автора «Слова о полку Игорева», но и сам своим творчеством воспевал деяния своих современников, прославляя их подвиги:
Продолжая далее эту тему, следует отметить, что со славой была прочно связана и духовно-религиозная мудрость, которая и была первоисточником поэтического творчества в изначальный период. Так, например, в духовном стихе о «Голубиной книге» слава провозглашается царю Давиду, заменившему в христианский период славянского Великого Гусляра языческой эпохи:
Весьма показательно, что именно в связи с изложением космогонической мудрости о происхождении Вселенной, человека и общества или, говоря словами самого стиха, «мудрости повселенныя», духовный стих говорит о бессмертной славе ее обладателя. О том, что и этот источник существовал еще со времен индоевропейской общности, свидетельствует уже выше упоминавшаяся слава ведийского риши Вишвамитры, победившего в поэтическом состязании. В другом гимне Агни просят создать для ее автора «славную долю, заключающуюся в красноречии» (РВ III, 1, 19).
Как видим, со славой в славянской традиции была связана деятельность воинов, защищавших родную землю и покорявших чужие страны, а также творчество вдохновенных поэтов и мудрых жрецов. Безусловная ориентация на славу, отразившаяся в последнем самоназвании славян, потенциально доступная любому представителю этого племени, весьма многое говорит о внутреннем мире наших далеких предков. Как абсолютно нематериальное начало, хранящееся лишь в памяти современников и последующих поколений, слава тем не менее ценилась гораздо выше любых материальных ценностей. На примере эпосов самых различных народов, воспевавших славные деяния своих героев, мы видим, что неуемное и необоримое стремление к славе, ради которой люди зачастую шли не просто на иррациональные, но зачастую просто самоубийственные поступки, проистекало в конечном итоге из осознания героем трагической раздвоенности своей природной сущности, когда бессмертный божественный дух оказывался заключен в смертную телесную оболочку. Один из первых примеров подобного осознания мы встречаем у шумеро-аккадского героя Гильгамеша, который сначала тщетно пытается обрести физическое бессмертие, однако в конечном итоге добивается своими подвигами бессмертной славы. Уже с тех далеких времен различные герои, остро осознавая свою физическую смертность, отделявшую их от богов, стремились своими сверхчеловеческими по своей сути деяниями обрести если не телесное, то во всяком случае духовное бессмертие, навеки запечатлев в людской памяти славу о своих подвигах. Действительно, в своем высшем проявлении слава бессмертна. Столь резкое противопоставление славы предметам тленного материального мира, богатства духовного богатству материальному, автоматически относит ее к высшей божественной сфере.
681
681 Древняя Русь в свете зарубежных источников. Хрестоматия. Т. 2. М., 2010, с. 209 (Лев Диакон, кн. 9, 7).