Прошло несколько дней, потом недель: Дудинскас с Хащом еще надеялись, что вот он сейчас объявится, позвонит или через Ванечку выйдет на связь, они даже придумывали, как обставить его появление — на тот случай, если он поторопился исчезнуть, понадеявшись, что сюжет возвращения они еще сочинят. Но Столяр не объявился. И все его поиски, объявленные спецслужбами, не давали никаких результатов. Впрочем, какие поиски?! Даже к Дудинскасу никто из искавших не обратился, хотя последнее время за Столяром постоянно следили и уж никак не могли не знать о его наездах в Дубинки.
То, что Столяра никто, кроме жены и друзей, не искал, для Дудинскаса с Хащом могло означать только одно: он исчез совсем не по их «сценарию» и совсем не добровольно. В чем они уже и не сомневались. Тем более что лучше других знали, как далеко Виктор Илларионович зашел, с какой решимостью приблизился к барьеру...
Этой его решимости его противник не мог не видеть. Видел и знал — а нет, так почувствовал бы, угадал: с его волчьей интуицией, природным звериным чутьем...
Вызов был брошен. Непримиримость нарастала, накапливалась, вот она достигла критического предела...
Каждому оставалось сделать еще только шаг...Уцелеет тот, кто спустит курок первым.
Но даже если и не Батька этот шаг совершил, пусть Столяр и сам в трагичном своем уходе чем-то и как-то повинен, пусть что-то иное случилось, чего им не суждено пока знать... С судьбой не шутят, они забыли об этом, сочиняя сценарий, но ведь никогда и не пришел бы им в голову — даже в шутку — такой безумный и сразу самой жизнью «озвученный» ход, не будь Батьки вообще и не будь всего этого кошмара вокруг.
в переходе
вместо послесловия
«На Немиге снопы стелят головами, молотят цепами булатными, на току жизнь кладут, веют душу от тела...»
...Колокола Кафедрального собора, обновленного к началу третьего тысячелетия Христова Рождества, звонили к заутрене.
Дудинскас вышел из дома, зябко поежился, нахлобучил кепку, поднял воротник и пошел вниз по улице, ведущей к реке.
Было 30-е октября 2000 года.
У реки, напротив собора, возле того места, где когда-то стоял фонарный столб с листовкой, призывавшей на митинг памяти жертв сталинизма, он спустился в подземный переход.
На ступенях лежали черные кованые цветы.
Так случилось, что он ни разу не проходил здесь за эти двенадцать лет. Хотя жил совсем рядом... Тогда и перехода-то не было.
На бетонной стене мемориальная плита, по решению властей притороченная железными болтами:
«МЫ САМИ СЕБЯ УБИЛИ...»
Сколько же их было, хлопчыкаў i дзяўчат, собравшихся в выходной день послушать на площади музыку? Тысячи полторы — вдруг побежавших, чтобы спрятаться от дождя. И в смерть затоптавших в этом переходе пятьдесят юных тел... Две дивизии спецназа, насмерть схватившись и открыв пальбу — с автоматами и гранатометами, с орудиями, танками и бэтээрами, не смогли бы в те считанные минуты такого натворить... Армия придворных борзописцев и шутов не сочинила бы строчки, изобличающей суть того, что здесь случилось, с большим цинизмом. Чтобы так объяснить все, и оправдать, и обвинить каждым словом... Мы. Сами. Себя.
Сами во всем виноваты, сами себя и убили. В подземном переходе в переходный период этой всегда несчастной переходной, коридорной страны... где душу веют от тела не только сегодня, но с давних языческих времен, когда брат здесь шел на брата...
Мы... Сами... Себя...Впрочем, про то давно уже писано:
«...Со времен Витольда вплоть до наших дней они пребывают в настолько суровом рабстве, что если кто из них будет случайно осужден на смерть, то он обязан по приказу господина казнить сам себя и собственноручно себя повесить.
Если же он случайно откажется исполнить это, то его жестоко высекут, бесчеловечно истерзают и тем не менее повесят.
Вследствие такой строгости, если судья или назначенный для разбора этого дела пригрозит виновному в случае его замедления или только скажет ему: "Спеши, господин гневается", несчастный, опасаясь жесточайших ударов, оканчивает жизнь петлею...»[122]
Только Шурик Лукашонок, самозваный Батька, кричит истошно, еще и Матусевича с Шхермуком изгнав — за то, что «не сумели» уберечь Столяра и всех остальных исчезнувших, а теперь не умеют найти виноватых в их исчезновении. Кричит, изгнав с должностей генералов и призвав своих опричников — всегдашних «майоров», мечтающих еще об одной звезде на погон с зеленым просветом, кричит, жалея их и уговаривая напрасно не мучиться:
122
Писано в 1548 году в книге посла Священной Римской империи немца Сигизмунда Герберштейна «Записки о московитских делах», побывавшего в этих местах проездом по дороге в Московию.