Синди делает то же, что и все «мы»: мы даем интервью, в которых каждое слово – хорошо отрепетированная показуха; мы выдумываем всякие небылицы и вдохновенно врем, что нам наконец удалось найти свое место в жизни и что наше творчество – это действительно что-то стоящее, настоящее и выстраданное, что-то, за что мы боролись всю жизнь, и вот добились, чего хотели; может быть, раньше мы и ходили кривыми дорожками, но теперь мчимся на всех парусах прямым курсом; мы люди разумные, рассудительные, озабоченные проблемами общечеловеческого масштаба – в общем, даже «нормальные» люди.
Ложь, сплошная ложь. У каждого человека есть все задатки, чтобы стать настоящим художником или артистом – для этого вовсе не обязательно иметь изумительный певческий голос, или уметь обращаться со словом, или хорошо рисовать. Достаточно просто прожить жизнь красиво и правильно. Но те из нас, в ком свербит эта неодолимая тяга копаться в залежах крови и золота, что называются творчеством, мы зарываемся с головой и подрываем но ходу пласты души, которые не дают нам, людям, сходить с ума; мы бросаемся из крайности в крайность – от могучего сверхчеловека (не супермена Кларка Кента, а именно сверхчеловека Ницше) до твари дрожащей, потакающей всем своим слабостям и открытой навстречу любому погибельному дурману, лишь бы он создавал иллюзию надежности и безопасности в сотрясаемой бурями жизни, – мы ищем утешения в китче или в косметике, в алкоголе или в аскетизме, в шоколаде или в религии, в сексе или в садизме… Или все это – просто иллюзии, игра воспаленного воображения артиста: легенда об утонченной художественной натуре, оправдание собственной несостоятельности, когда нам не хватает душевных сил противостоять серым будням обыденности?
Синди, по радио, очень мило рассказывает про свое детство, о городе, где она выросла, о музыкантах, принимавших участие в записи ее альбома, о своем следующем проекте. Синди, диджею на это насрать и уважаемым радиослушателям – тоже; нам с Z не насрать, потому что мы знаем, что могли бы сейчас оказаться на твоем месте. Ты лишь заполняешь эфирное время, пустое пространство СМИ, которое надо хоть чем-нибудь заполнять: все эти местные радиостанции, музыкальные журнальчики, телепрограммы, планы по выпуску аудиозаписей. С каждым днем в них все больше и больше бессмысленной информации. Нет, не поймите меня неправильно, я не имею в виду, что есть некий глобальный заговор по умерщвлению наших мозгов…
– Блядь, Билл, забей. Лучше сиди и смотри на пейзаж за окном, впивай величие Севера. – Внутренний голос.
Как он там назывался, самый главный хит Синди? Мы с Z беседуем на отвлеченные темы. Разговор совершенно обычный. Например, мы с ним спорим, кто самый великий из поэтов-романтиков – из двух Уильямов. Я выступаю за Вордсворта; он – за Блейка. Спорим достаточно рьяно, но не достаточно убедительно. Похоже, мы просто хотим поднять нашу общую любовь к поэзии над ее затасканным, поистершимся образом. С тем же успехом мы могли бы вести дебаты по вопросу, кто был величайшим боксером в тяжелом весе перед Второй мировой войной.
Z зачитывает наизусть большие отрывки из «Бракосочетания Неба и Ада» и «Книги Уризена», а потом, безо всякого перехода, вдруг затягивает тонким девчоночьим голоском:
– Билл, здесь даже спорить не о чем. Блейк – поэзия для мужчин, Вордсворт – для маленьких девочек.
Я не глотаю наживку и возвращаюсь к своим запискам. Сейчас я попробую объяснить, что такое Вордсворт для меня и почему он – величайший.
Не поймите меня неправильно – я люблю Блейка; меня от него пробирает озноб. Его абстрактные описания бездны повергают меня в благоговейный ужас. Но вот в чем беда: я в него не врубаюсь – вроде бы проникаюсь его настроением, но сюжет от меня ускользает. На самом деле, я не люблю спорить с Z о Блейке, потому что с Z вообще невозможно спорить и еще потому, что Z искренне полагает, что они с Блейком во многом похожи. Ну, хотя бы в подходе к творчеству. Z тоже черпает вдохновение в своем воспаленном, безудержном воображении; а я в отличие от него – в красоте, данной нам в ощущения. Когда наступает апрель, и я спотыкаюсь о клумбу цветущих примул, разнежившихся на солнце, все мое существо устремляется к тайне в сердце Творения. Брейк критиковал Вордсворта за то, что тот уделяет слишком много внимания деталям внешнего мира вообще и природы в частности, в ущерб миру внутреннему. Но ведь Бог обращается к человеку именно через детали реального, «внешнего» мира – и что же нам делать, не слушать Бога?