– Я хочу найти место, где меня полюбят. И где я нужна.
Глава 11
Руслан
Из своего мотоцикла я выжимал все, что мог. Быстрее, пока не передумал и не вернулся! Прочь от нее, скорее! Я закрылся от мыслей, старался закрыться и от ярости. Лишь когда и тоннель, и лес остались далеко позади, я стал хоть немного соображать.
В городе я слез с мотика, перевел дух. Дыши глубоко, парень. Не вздумай делать глупости. Не позволяй монстру внутри тебя вырваться на волю. А ведь он так хотел вырваться… Дай слабину ― и он возьмет верх, заведет мотоцикл и ринется обратно. Схватит за горло Дашку и все-таки задушит, а потом бросит в воду. Нет. Нет… Нужно уезжать домой, в Москву, подальше от этого дерьма, и там обо всем подумать.
«Бита», ― пронеслось в голове. Вот черт. Я совсем забыл о бите, она осталась у тоннеля. Дашка даже не подумает о ней. Надо возвращаться. Но что… если она еще там? Не думаю. Что ей там торчать? Впрочем, ей же хуже, если нет. Я должен заняться битой.
Я завел мотоцикл и повернул назад. У тоннеля не было ни Даши, ни биты. Я подошел к той самой елке, стал копать. Конечно, бита лежала там, Даша просто спрятала ее обратно. Дура… Орудие убийства надо уничтожать, а не прятать. «Но ей всего пятнадцать», ― напомнил внутренний голос. Я слил немного бензина из бака, полил биту и просидел у костра до самой ночи, пока не остались одни тлеющие головешки.
Вот и все. Я спрятал Дашу от ментов. Осталось спрятать от бонов.
Я так и не заснул, до рассвета таращился в потолок. Считал минуты, часы, побыстрее бы уже рассвет. Это часто в последнее время. Башка трещит от мыслей, хрен заснешь. Ненавижу ночь. Ночью ты один на один со всеми кошмарами.
Встал, умылся. Пять подходов к турнику. Взмок. Принял душ. Чай, завтрак. Надел Лехины шмотки. Натянул бомбер. Закатал джинсы. Ты со мной, брат. Теперь навсегда.
Мама уже встала. Вышла в коридор узнать, кто там возится. Лицо заспанное. Загорелая после отдыха. Смотрит, будто не понимает, кто это перед ней. Она всегда такая спросонья, пока кофе не попьет. Она вообще с утра ничего не может сделать, даже умыться, пока не выпьет чашку бодрящего. В пространстве путается, об углы бьется, ничего не видит, не соображает. Кофею бахнет ― и уже совсем другой человек. Я всегда удивлялся, как это. Я кофе редко пью, просыпаюсь бодрый. Вот до чего люди по-разному устроены.
– Доброе утро, мам, ― сказал я и потянулся к дверной ручке.
– Доброе утро, Руська. Куда это ты?
– В библиотеку, ― сказал я.
– Ааа… Понятно. Поздно вернешься?
– Ага. Может, и не вернусь сегодня, вечером с Ацом в бар идем.
– Ну, хорошо. Ты звони.
В библиотеку, на мусорный полигон или на космодром ― можно было сказать что угодно, мама сейчас все проглотит без кофея-то.
Автобус попал во все пробки. Всю дорогу сидящая напротив бабка злобно на меня таращилась. Я сидел с невозмутимыми щами, а сам кипел ― если скажет хоть слово, пыльная рухлядь, придется ей «скорую» вызывать.
На кладбище стояла тишина. Я сразу успокоился, расслабился, как будто сотку накинул. Дошел до Лехиного места. Ни хрена тут листьев намело. Взял веник в углу, подмел все. Оградка запылилась, жаль, не взял с собой ни воды, ни тряпки.
– Ну, Лех, извиняй, ― пожал я плечами. ― В следующий раз наведу тут красоту, а пока так, экспресс-уборка.
Сел на лавочку, потупил немного. Разговаривать не хотелось. Вообще, я не чувствую, что он здесь. Тут пустота. Просто спокойно. Достал из рюкзака бутылку вина, проткнул ключами пробку, налил Лехе в стакан ― под крестом у него свой стоит.
– Ну, за тебя. Не скучай там. ― Я сделал несколько больших глотков из горла.
Потом я бродил по городу: плеер в уши, в голову ― воспоминания. Погода хорошая, располагала к прогулкам. Сколько так мотался, не знаю. Потом купил еще бутылку «Арбатского», сел в парке на скамейку. Думал о Лехе. Вспоминал разные случаи.
Четыре года назад в Питере перед матчем «бомжи» нас, «коней», положили сразу на остановке поезда. У них в руках ― арматура, бутылки, прочее «дерьмо». [7][8]Это подло, «дерьмо» не в ходу уже тогда было. Поезд окружили, нас вытаскивали, клали по одному, на платформе началось месиво. Леха отбивался от троих и еще меня пытался прикрывать. А потом кто-то бросил военную петарду, брат только успел меня под себя подмять и уши мне зажал. Она взорвалась, спина Лехи ― в лохмотья. Слух у брата потом два года восстанавливался, а спина до сих пор как мятая простыня. Мне четырнадцать-пятнадцать было, я тогда тощий был и дохлый совсем, он меня за шкирку схватил, как котенка, и просунул между платформой и поездом, хотел, чтобы я по низу сбежал. Только я вернулся. Он же мне с пеленок вдолбил: своих не бросаем, если кладут, то всех… Не знаю как, но я чудом уцелел. А Леха не совсем. Он в этом Питере надолго застрял, в больнице. Да и мозг переклинило конкретно.