Подальше можно было ещё прочитать: «Шок'О'Лад» — с блёклой, но всё ещё смутно привлекательной подсветкой. Шоколадом не пахло, и будочка эта наверняка давно пустовала, а вот если ещё за ней, дальше в сумрак, там невнятными тенями могли даже выситься дома — впрочем, это, наверно, показалось.
Лана вернулась.
— Мы съехали с той трассы? — прошептала Алиса с суеверно приглушенным счастьем в голосе.
— Она закончилась, — Лана, почти резная в этом освещении (кость? бумага?), аккуратно расправляла перчатки между пальцев, чтобы не сминались и не пережимали, чтобы как тонкий панцирь, пластичный и прочный, чтоб как вторая, защитная кожа. — Она наконец закончилась. Я уж думала, этого никогда не случится.
Отъехали. Рыжие фонари озарили напоследок пустой мокрый съезд. В открытое окно машины сунулся было оленёк с крокодильей пастью, но увидев, что окно не открыто и там стекло, отступил и исчез.
Она попробовала вылезти через дверь со своей стороны, но ту заклинило, глухо стукнув о камень на обочине.
— Чёрт… — каштановая отцепила свой ремень и на четвереньках, как получилось, переползла через оба кресла. Свесилась из Уаза наружу.
— Блонд? Ты как?
8
Geh durch die Straßen der Stadt
Und sieh wie alles zerfällt,
Die Stadt wird untergehen. 17
Mantus
В небесах у горизонта заполоскалась грязно-жёлтая полоска. На её фоне выступили чахлые деревца — погнутые, приземистые, словно их плющило это небо и тучная стекловата наверху. Деревца медленно продвигались вдалеке, словно сквозь сон пытались передавать эстафету друг другу, но потом их заслонил кустарник и остановился за самым окном.
— Агнешка, — позвала Лана. Голос у неё охрип и был не очень слышен. Она пошарила рукой за сиденьем, приложилась к бутылке. Глаза стали красными в уголках, а губы высохли, выцвели и начинали трескаться. Она вернула минералку на место и вышла.
Через пять минут Лана появилась снова. На этот раз без лишних церемоний открыла заднюю дверь.
— Агнешка.
Та свернулась ещё сильнее:
— Ну, чего? Сегодня воскресенье…
— Сегодня не воскресенье. И я веду уже очень долго.
Агнешка открыла глаза, с тяжёлым вздохом попробовала приподняться.
— Я в душ хочу.
— Тогда вылезай, — Лана придержала дверь. — Тут есть пока.
Стена дождя успела распасться на отдельные капли, и они лениво падали вниз, крупные и холодные. Агнешка недовольно передёрнулась под ними и быстро нырнула за руль.
— Могли бы воду и потеплее сделать, — она смахнула с прядок у лица задержавшиеся бусины. — Дальше прямо?
— Развилок пока не было, — Лана перешла назад. — Не думаю, что имеет здесь смысл куда-то сворачивать.
Агнешка с трудом усмехнулась:
— Иди к дому, где живёт бабушка, и не сворачивай с тропинки.
Нелли неразборчиво промяучила: ей не нравилось, что её двигают без спроса, сначала выбираясь из-под неё, а теперь укладываясь сверху, но, похоже, внятно возмутиться у неё не было желания.
Кустарник дёрнулся и убрался от окна справа, блеснув напоследок мокрыми листьями. Грязно-жёлтый горизонт вернулся. Он напоминал неяркий закат или восход, но вряд ли был вторым или первым. Среди вечных сумерек не бывает закатов и восходов — только смутная память о них у тех, кто когда-то их видел.
Алиса повернула голову — как бы затем чтоб проверить, что слева то же самое.
— У тебя не осталось в термосе? — спросила, щурясь, Агнешка.
— Осталось чуть-чуть… Только он, наверно, совсем остыл.
— Это ничего, — Агнешка покопалась в сумке на поясе. — Это не беда, не твоя вина. Можно?
Она подняла зелёную чашку, пролежавшую вчера без хозяина, развела в ней кофейный пакетик.
— Ты же говорила, что гадость, — Алиса улыбнулась.
— Гадость — не гадость, а у меня сейчас голова лопнет, если я ничего такого не приму внутрь.
Агнешка опрокинула в себя несколько больших глотков, с облегчением выдохнула.
— Другое дело, — она покосилась на термос, который Алиса спрятала обратно в сумку. — Нда. Я выпила почти всю твою заварку.
— А… Ничего… Она всё равно почти остыла и…
17
Иди по улицам города и смотри, как всё разрушается, этот город падёт (Mantus, «Straßen der Stadt»)