— Везу, — ответил Молла, — чтобы с легкой руки выцарапать у него что-нибудь детишкам на молочишко.
— Ну хорошо, почему ты думаешь, что Тимур подарит тебе что-нибудь?
— Во-первых, как я слышал, он человек недалекий. Похвали его немного и оседлай, как осла, — он все равно не поймет. Во-вторых, почему бы ему и не дать — он же раздает не отцовское достояние, а народное!
Тимур очень разгневался, но сдержался и спросил:
— Хорошо, какой же ты ждешь от Тимура подарок за эти огурцы?
— Не знаю, если повезет, то выманю у него монет пятьдесят-сто.
— Нет, приятель, у тебя слишком большой аппетит. Не верится, что он тебе даст столько.
— Ну его к черту, пусть не даст! Я согласен и на тридцать-сорок.
— Нет, и это много.
— Ладно, пусть будет двадцать — двадцать пять. С паршивой овцы хоть шерсти клок.
— А если он ничего не даст? — разозлился Тимур.
— Тогда я отрежу хвост у моего черного осла и положу его на могилу предков Тимура.
Тимур, не сказав ни слова, тронулся в путь, и Молла двинулся дальше.
Тимур кратчайшей дорогой вернулся в город. Вскоре пришел и Молла.
Тимур закрыл лицо и позвал Моллу. Сперва он взглянул на огурцы, а потом спросил:
— Ну ладно, что ты за них от меня хочешь?
— Что я могу просить у тебя, государь, дай тебе бог здоровья? Ничего. Дал бы мне монет пятьдесят-сто.
— Нет, это слишком много.
— Если это очень дорого, то пусть будет тридцать-сорок.
— Нет, — ответил Тимур, — и это тоже очень много.
Молла по голосу узнал, что Тимур — тот человек, которого он встретил по дороге, и понял, что беды ему не миновать. Однако, нисколько не смутившись, сказал:
— Ладно, я согласен на двадцать — двадцать пять!
Тимур откинул с лица покрывало и спросил:
— А если не дам ничего?
— Государь, я уже сказал, что я — Молла Насреддин, и от своих слов не отрекаюсь. Если не дашь двадцать — двадцать пять… мой черный осел стоит во дворе и хвост его при нем.
954. Небылица
В долгий зимний вечер Тимуру сделалось скучно, и он распорядился:
— Кто расскажет такую небылицу, что я не слыхал, тот получит тысячу дирхемов*. Но, предупреждаю, если эту ложь я уже слышал, пеняйте на себя — рассказчика прикажу поколотить палками.
Много охотников нашлось получить тысячу дирхемов, но ни один не смог придумать такой лжи, которой не слыхал бы Тимур, и всем вельможам невольники изрядно повыбивали пыль из халатов.
Тогда Тимур обратился к сидевшему поодаль Афанди:
— Что же ты молчишь, мудрец?
— Я понимаю, повелитель, что при твоем дворце никого уж не удивить самой нелепой небылицей, и потому у меня нет желания участвовать в таком состязании. Все равно получишь от тебя десять палок на ночь. Но поскольку состязание лжецов закончилось, позволь тебе напомнить про один должок.
— Я тебе ничего не должен, — сказал великий Тимур.
— Нет, вы запамятовали, ваше величество. В шкатулке моего покойного отца я нашел ваш высочайший рескрипт о том, что вы пожаловали ему в потомственное владение Самарканд, этот дворец и себя в придачу.
— Это наглейшая ложь из всех небылиц, которые касались моих ушей.
Афанди встал и поклонился:
— Ваше величество, позвольте получить с вас письменное распоряжение казначею двора выдать мне, вашему рабу, тысячу дирхемов.
955. Извинение хуже проступка
Однажды Тимур спросил Моллу:
— Молла, что это значит: извинение хуже проступка?
— Вечная жизнь и здравие повелителю! Это персидские слова, и смысл их таков: иной раз извиниться еще хуже, чем сделать ошибку.
Тимур не понял, и Молла стал ему объяснять:
— Предположим, какой-то человек совершил оплошность, а потом пошел просить прощения, но его извинение оказалось еще хуже проступка.
Тимур опять не понял.
Сколько Молла ни старался, но так и не смог растолковать Тимуру значение этих слов. Наконец, тот обозлился и сказал:
— Что ты за глупец! Всего три слова — и ты не можешь объяснить. Смотри, даю тебе срок, пока я сосчитаю до ста, ты должен объяснить мне. Если же ты не объяснишь, я прикажу отрубить тебе голову.
Молла, не сказав ни слова, приблизился к Тимуру и больно ущипнул его в бок. Тимур громко вскрикнул и повернулся к Молле:
— Ты что, с ума сошел? Что ты делаешь?
Молла поклонился ему и сказал:
— Прошу извинения, о повелитель. Мне померещилось, что я у себя дома и ты — моя жена.
— Что ты мелешь? — закричал Тимур.
— Не гневайся, государь! — ответил Молла. — Вот когда извинение хуже проступка[598].