— Это не моя вина. Нас было четверо в постели: я, моя прежняя жена, она и ее прежний супруг. Стало тесно, и она свалилась[88].
68. Отчего плачут?
Однажды Насреддин с женой сели за еду. Жена хлебнула горячего супа, и у нее на глазах выступили слезы.
— Что это ты плачешь? — спрашивает Насреддин, а жена говорит:
— Да я вспомнила, что моя покойница мать очень любила такой суп, не сдержалась и заплакала.
Тут Насреддин хлебнул супа, и у него тоже побежали слезы. Жена говорит:
— А ты почему плачешь?
— Мне тоже вспомнилась твоя покойница мать, — отвечал Насреддин, — которая подкинула мне такую дочь[89].
69. Над чем смеялся Афанди
Единственной причиной постоянного разлада между Насреддином Афанди и его женой было то, что она без ума любила горький перец, а Афанди не переносил его. Из-за этого они уже разводились, но соседи и родственники мирили их.
Жена дала Афанди расписку, что ни в какую пищу горький перец больше класть не будет.
Как-то, воспользовавшись отсутствием Афанди, его жена так наперчила плов, что у нее из глаз покатились слезы.
— Чего ты плачешь, женушка? — сказал, входя в дом, Афанди. — Что с тобой случилось?
— Я плачу от радости, — ответила жена, поспешно пряча блюдо с пловом. — Вы так внимательны. Оставили беседу с друзьями и поспешили ко мне.
Догадавшись, в чем дело, Афанди расхохотался.
— А чему смеетесь вы? — спросила жена.
— Я засмеялся твоей находчивости, жена, — отвечал Афанди. — Но скоро, кажется, заплачу и я…
— Почему? — удивленно спросила жена.
— Я потерял твою расписку.
Тут расхохоталась его жена.
70. Жена виновата
Понес как-то ходжа Насреддин зерно на мельницу. Жена завязала ему мешок, но по пути он развязался, да не один раз. Пока Насреддин добрался до мельницы, ему пришлось десять раз завязывать мешок.
Вернулся Насреддин домой и как следует отчитал жену:
— Ну и завязала ты мне мешок! Целых десять раз пришлось мне останавливаться и заново завязывать.
71. Обиженный зайчонок
Возвратился Насреддин Афанди с неудачной охоты с пустыми руками.
— Ничего не подстрелили? — спросила жена.
— Дичи было видимо-невидимо, — отвечал Насреддин Афанди, — да что-то неудача преследовала меня. Никак не давался мне в руки зверь!
— Что это за звери, что не дались вам в руки?
— Да все! Начиная от барсенка и кончая зайчонком.
— Жалко. Принесли бы вы живого зайчонка, я бы его приручила.
— Оставь! Зайчонок кругом наследит, напачкает.
— Ну пусть только попробует наследить, я его живо за хвост, и вышвырну!
— Что? Это зайчонка-то, которого я с таким трудом поймал?
— Он пачкает всюду, а я за ним ходи и убирай?!
— И будешь убирать! Не кто-нибудь поймал его, а твой муж!
— Не стану убирать за ним! Пусть он подохнет, ваш паршивый зайчонок!
Разозлился Афанди и дал жене оплеуху. Жена закричала. Сбежались соседи.
— Да как вам не стыдно, Афанди! Бить слабую женщину…
— Зачем она обижает слабого зайчонка!
72. Выиграл
Была когда-то, рассказывают, у ходжи Насреддина телка. Ухаживали за ней по очереди: один день он кормит ее да поит, другой — жена.
Вот как-то раз пришла очередь жены задавать телке корм. А у соседей в тот день как раз играли свадьбу, и ей очень хотелось туда пойти.
— Поработай за меня сегодня, — сказала она ходже, — останься дома, покорми телку.
— Давай договоримся так, — сказал Насреддин. — Я останусь дома, а ты мне со свадьбы принесешь угощение. Но только оба все время будем молчать. Кто первый вымолвит слово, тот и пойдет кормить телку.
— Ладно, — согласилась жена.
И пошла на свадьбу. А ходжа остался дома.
И надо же было случиться, что в тот же самый день на городской окраине разбили свой табор цыгане. Цыганки разбрелись по улицам, стали заглядывать туда, сюда, высматривать, что бы стащить. Одна из них подошла к дому ходжи. Постучалась — молчание. Зашла в дом, увидела ходжу. Насреддин — ни слова. Цыганка стала шарить по всем углам, что ни увидит — берет и кладет в свой мешок. Насреддин — молчок. Тогда, не долго думая, она сняла у него с головы тюрбан. Ходжа и это вытерпел.
89
Ср. тур. 5, 94; азерб. 6, 181; кр.-татар. 4, 151; узбек. 7, 190 (суп переперчен). Ср. № 572–574.