Россыпь обломков от разнесенного основания брызнула в стороны, а сам огромный дракон стремительно обрушился на плитку прямо передо мной. Я упал на землю, отброшенный волной, и сразу почувствовал, как придавило ногу. Матей и Дима быстро пришли в себя – они стояли дальше от Смока, чем я, и их только обдало обломками – и бросились тащить меня из-под завала. Я же, хоть еще звенело в ушах и страшно болела придавленная ступня, побежал к «Фольксвагену». Кабину сплющило, но на счастье, только с стороны пассажира – девушка врубилась в скульптуру боком после заноса. Несмотря на это, сердце колотилось как бешеное – что случилось с Дарьей, я все-таки не видел.
Я чуть не сорвал с петель дверь водителя, и – Слава братьям! – передо мной предстали ходящие верх-вниз всклокоченные волосы, из-под которых вмиг показалось зардевшееся лицо. Дарья распростерла руки и буквально упала на меня. Я подхватил ее, поставил на землю. Она не хотела отпускать, так и стояла минуту-две, ничего не говоря, сцепив пальцы за моей спиной в замок. Я начал было думать, что, возможно, она потеряла сознание прямо на моей груди, но тут вдруг девушка вскинула на меня черные глаза и – раз! – их пронзило хмурое выражение.
– Я ж тебя задавить могла, болван. Чего стоял как вкопанный?!
Я не успел ей ничего ответить – ее взгляд стал вдруг будто стеклянным, и она выдавила из себя совсем другим, холодным и прерывающимся, голосом:
– А что стало с…
Еще до окончания фразы я понял, что она имела в виду. Я обернулся на обломки. Матей и Дима уже вовсю растаскивали то, что некогда были лапами, зубами, пастью грозного символа. Мы с Дарьей рванули к ним, начали грести камни в сторону. Долго копать не пришлось: через минуту все мы отшатнулись от того, что увидели – и кто стоял в страхе, кто в оцепенении, а кто лишь в молчании. Среди обломков скульптуры Смока ясно различались останки бывшего хозяина Нагоры.
Эпилог
Ранним утром дня Радоницы вся наша семья собралась в Подхале на могиле бабушки. Солнце бросало редкие лучи в пенистое небо, они отражались сквозь листву пятнами бежевого света.
Веславу похоронили под сенью большой старой липы. Простой гранитный камень, деревянная оградка. Длинные кривые ветви тянулись полукруглыми изгибами к стволу, будто природа сама возвела над могилой купол. Холодный предрассветный воздух хватал за щеки и ладони, залегал на оголенных местах вуалью онемения.
– То я зачну, – сказал отец.
Он вышел вперед, к могиле, склонил голову и некоторое время стоял, не говоря ни слова. Несмотря на все еще видимую слабость в его фигуре после шести лет заточения, держался он сильно, стоял крепко и уверенно, будто врастая ногами в землю. Голову ему опоясывала повязка, скрывавшая утерянный глаз. Отец откашлялся и произнес:
– Не был добрым сыном тебе, ведаю о том. Ледве не сгубил все. Могли потерять дом, да что – могли потерять целый край из-за меня. Не пильновал41 хлопаков, жену потерял. Выбачь меня, матко.
Мама стояла рядом со мной, я видел, как она протянула руку, будто хотела что-то сказать. Но все-таки промолчала. Отец положил щербатую ладонь на макушку, взъерошил волосы и продолжал. Голос его огрубел, но не грозно, а по-доброму, как у человека, который силится овладать с эмоциями и не знает, как их точно выразить.
– Обманывал, матко! Кламал людям. Страх берет от того, что делал! И в конце получил свою покуту. Шесть лет на Триглаве – то было мое вязание42. То была моя покута! Мыслил часами, что лепей смерть43, что жизнь моя не имеет смысла. Но уратовали меня хлопаки. Андрейка, Димка, Матейка – все то твои хлопаки теж. Им не передам своих ошибок, в том клянусь! Так что, ежели можешь, матка, выбачь меня!
Он склонил голову в сыновнем почтении. После этого развернулся и снова стал рядом с нами. За ним, медленно и чуть несмело, вышла мама. Она заломала руки, но потом собралась и, вздохнув, сказала:
– Уважаемая Веслава, для меня очень это непривычно, извините. Я при жизни с вами очень мало говорила, и мне сейчас очень стыдно за это. Что мы вот так разговариваем, то есть.
Она замялась и даже покраснела. Следующие ее слова удивили даже меня: