Поплутав по закоулкам Скарбницы, я, наконец, нашел ее магазинчик. Неброскую входную дверь украшала маленькая вывеска «ВЛУЧЕНГА». На витринах были выставлены картины, изображения из бисера и другие ручные поделки.
Я собирался войти, но увидел надпись на двери по-нагорски «Сегодня одпочиваю20». Рядом с ней болталась на веревочке простенькая кукла – девочка, сладко уткнувшаяся щекой в подушку. Вот незадача – если Дарьи нет, получалось, я потратил зря целый день. А в моем положении времени терять было никак нельзя. На всякий случай я толкнул входную дверь. Она неожиданно поддалась, приглашая внутрь.
В магазине приятно пахло лавандой. За прилавком никого не было. Я положил цветы на стойку и неспешно осмотрелся. На голубых стенах висели небольшие картины в простых, сколоченных из деревянных планок, рамках. Все до одного – узнаваемые виды Нагоры. Триглав в дымке, вид с лодового гребня на Котлину, золотистая долина в тюках сена. Нарисованы они были пастелью в приглушенных цветах. Помимо этого, ничего особенного они не представляли: такие рисуют туристам на память.
Рядом со стойкой привлекала внимание высокая шкаф-витрина. За стеклом, будто большое семейство людей-лилипутов, лежали куклы. Игрушки были небольшого размера – я взял одну в руки, и она спокойно уместилась на ладони. Каждая тряпичная поделка была уникальной и изображала разных персонажей. Вот крестьянин из деревни: широкие темные штаны, светлая, с национальным цветочным узором, рубаха подпоясана тканью с узлом на животе, а на символической, без признаков глаз, рта и носа, тряпичной голове красовалась шапка-магерка. Рядом стоял шахтер в праздничном наряде: темный мундир и штаны, на голове кивер с шахтерским знаком – перекрещенные молот и кувалда. Впечатлял уровень деталей: на груди были заметны разные медали и знаки отличий, край воротника украшал маленький знак горняков, тот же, что и на кивре, а на плечах выделялись нашивки с указанием ранга. Я знал этот костюм, потому что отец Дарьи во времена коммунизма работал шахтером. Однажды при мне он надел эту форму. А я тогда совсем маленький был, и мне показалось, что вошел какой-то солдат.
Позади хлопнула дверь, я заслышал обрывок фразы по-немецки. Обернулся – это была Дарья, а с ней еще одна девушка. Дарья что-то говорила подруге, но, увидев меня, оборвала фразу.
– Ты! – воскликнула.
В руках она держала грейпфрут. Длинные пальцы цепко хватали плод за бугристую шкуру, тянули, мяли, с треском обнажая розовую мякоть. Неожиданно она подняла плод вверх, словно бейсболист, готовящийся к броску. Я метнулся к прилавку – скорее выставить цветы как защиту! – но не успел дотянуться до букета. Грейпфрут с хлопком расплющился о дерево прямо перед моим носом. Я нырнул за стойку, затем осторожно выглянул. Дарья со свирепым выражением лица заносила над головой второй грейпфрут.
– А ну вылезай! – прокричала.
Я схватил цветы со стола и поднял их над головой. Помахал будто белым флагом. Через секунду почувствовал, как стебли сотряслись, а часть маргариток вылетела из букета и рассыпалась по полу. Одновременно с этим о стену напротив размазался второй грейпфрут.
– Есть еще? – спросил я, с опаской выглядывая из укрытия.
– Увы, нет, – ответила девушка, подходя к стойке, – А жаль.
Я поднялся, держа букет в руках. Кажется, угроза миновала. Дарья стояла передо мной, в глазах – озорной блеск. Это сбило меня с толку: я думал, она действительно зла на меня. Признаться, я никогда до конца не понимал ее. Наверно, это меня в ней и привлекало.
И необычная красота, конечно. Она была невысокого роста, с тонкой фигурой, и во всем ее облике ощущался аристократизм и чувство собственного достоинства. Маленькие ладошки сочетались с необычно длинными тонкими пальцами, что придавало им изящный и деликатный вид. Пышные каштановые волосы бархатными волнами спадали на плечи. На светлом и чистом, как у ребенка, лице никогда не было макияжа. Широкие скулы и изящный с закруглинкой нос придавали ей сходство с изображением древнегреческих богинь. В то же время в ее внешности было что-то неуловимо славянское.
Она выхватила у меня из рук цветы.
– Это мне? – сказала будто удивленно. Потом пожала плечами и безразлично: – Стокротки – это пошло. Разве ты не знал?! Их все дарят.
И вдруг внезапно, с драматизмом в голосе:
– Их натура противоречива. Они одновременно печальные и веселые. За них покупают чувства, с них начинаются «отношения», но все равно они суть символ человеческого одиночества.