улыбался я про себя.
Мне было весело. «Кто-кто, а Надя меня поймет», — думал я.
ЖИЛ-БЫЛ ГОЛОВОДЫНЬ
1
Только с чего же начать? С сегодняшнего дня? Бушует май, где-то слышится песня — почему бы и мне не побушевать? Воскресный день. Под моим окном высаживают цветы — наверное, резеда, левкои, нежные ирисы. Пока рассада, не цветы, но мне кажется, что воздух уже напоен их ароматами. Мимо моего окна (я живу на первом этаже) косяками, вперемежку с узкими и широкими штанинами, проплывают юбки-клеш, юбки колоколом, юбки-торпеды. Одни бьются в ногах, другие не шелохнутся, третьи связывают ноги путами. Шаги, шажочки, улыбки, смех. Попробуй останови это шествие!
Я наваливаюсь на подоконник. Солнце целует мою голову. Цветы… Смешно. Я думаю о цветах, я — Сергей Юшанин, сатирик… Конечно, это смешно. Это сентиментально. Но я думаю о цветах. Я улыбаюсь и нараспев читаю стихи Гейне:
Конечно, это сентиментально. Но я есть я. Другим мне пока быть не хочется.
Город омыт ночным дождем. На небе ни единого облачка. Синь и ясность. И в душе моей ясность. Жизнь — изумительная вещь. И я, кажется, понимаю это.
Голос мой звенит. Лицо сияет. Смею вас уверить, лицо у меня сейчас красивое, хотя и великоват мой нос и глаза — не голубые, не карие, не черные миндалины…
Красота — понятие эстетическое, но разве это и не нравственное понятие? Я добр. Доброта разлита по моему лицу.
— Люди, здравствуйте! — говорю я.
В душе моей ясность. Но я не совсем спокоен — даже сейчас. Что-то тревожит меня. Что?
Отхожу от окна и задумываюсь. Нет, с сегодняшнего дня мне начинать не надо. Слишком тяжелый груз за плечами, его нельзя не рассыпать по этим страницам, чтобы идти дальше по земле и жизни по крайней мере с улыбкой Тиля Уленшпигеля.
Начну вот с чего. С самого обыкновенного. Даже, пожалуй, вот с этой притчи, которую несколько дней назад рассказал мне Николай Иванович. Передам ее так, как она мне запомнилась.
2
…Давным-давно это было. Однажды в дремучих лесах среди диких зверей пронесся слух о том, что откуда-то из-за гор высоких, из-за морей глубоких пришел к ним человек и объявил себя самым главным над всем сущим.
Дошел такой слух и до ушей царственного Льва. И Лев возмутился: «Как это? Кто это смеет объявлять себя самым главным даже над ним, Львом?» — и побежал разыскивать человека, чтобы примерно наказать его.
Бежит Лев — навстречу ему мальчик. Маленький-маленький мальчик, только что научился ходить.
Лев — к нему:
— Ты — человек?
Мальчик отвечает:
— Нет, я буду человеком. Когда я буду человеком, я все смогу делать, а сейчас…
Ну, раз не человек — благородный Лев бежит дальше.
Бежит — навстречу ему идет старик. Древний, дряхлый, немощный старик, еле ноги переставляет, на палку опирается.
Лев — к нему:
— Ты — человек?
Старик с глубоким вздохом отвечает:
— Увы, был человеком… Когда я был человеком, искры сыпались из-под моих рук: я мог делать все, к чему только они прикасались. А теперь, видишь, я с большим трудом несу по земле даже свое тело…
Благородный Лев бежит дальше. Навстречу ему солдат. Веселый солдат с ружьецом на плече, «соловей, соловей-пташечку» напевает…
Лев — к нему:
— Ты — человек?
Солдат спокойно так отвечает:
— Да, человек.
— Ну, тогда я тебя съем!
А солдат и на этот раз спокойно:
— Пожалуйста! — говорит. — Сделайте одолжение, ваше Львиное Величество! Только, попрошу вас, отойдите немножко в сторону, пасть раскройте и ждите: я облегчу вашу задачу — сам брошусь в эту пасть.
Лев так и сделал. Отошел, раскрыл пасть, ждет.
Солдат снял ружьецо, прицелился и выстрелил.
И Льва словно ветром сдуло. Рыкнул, перекувырнулся в воздухе и в одно мгновение в дремучих лесах среди собратьев своих — зверей очутился.
— Да… Это человек! — сказал он. — Это человек! Ведь представьте, он даже со мной не сражался, а только плюнул в меня каким-то огненным плевком, и меня словно буря подхватила. Да, вот это Человек! Он действительно самый главный, самый старший над всем сущим…