«Хоть бы ты не вернулся, старая развалина!» — прошептала Оим Шо себе, листая Хафиза. Вдруг ей попалась газель, очень подходящая к ее настроению, и, позабыв обо всем, ош прочитала:
То ли от стихов Хафиза, то ли оттого, что вспомнила свое горе, она опять заплакала. В голове вновь пронеслись страшные мысли об избавлении. Она закрыла книгу, положила ее в нишу и стала молиться.
— Господи боже! — говорила она. — Я слаба, у меня нет сил, я не могу создать другой мир и переделать человека. Так прости же мне грех мой, если я поступлю против твоей воли…
— Нет, бог не простит! — сказала, неожиданно войдя в комнату, тетушка Анбар.
Увидев ее, Оим Шо опустилась на пол.
— Не сон ли это? — сказала она. — Тетушка Анбар?! Обнявшись, они заплакали, засмеялись, поцеловались
— Какой это грех ты просишь бога простить тебе? Что случилось? — спросила Анбар.
— Мне тяжко, и выхода у меня нет, — сказала Оим Шо. — Этот дом, эта комната — моя темная могила. А старик этот — сам грозный Азраил! Полтора месяца сердце мое кровью обливается… Каждую ночь рядом со мной холодный див, мучает меня, царапает, кусает, давит и, ничего не добившись, ослабев, падает и храпит… Я до того дошла, что, только он коснется меня пальцем, меня тошнит, я сжимаюсь и холодею… Куда бежать мне? Не лучше ли успокоиться под могильной плитой? Однажды в каком-то иранском журнале я прочитала стихи одного поэта:
Слушая эти стихи, Анбари Ашк прослезилась.
— Бедненькая моя, несчастная моя дочка! — сказала она, прижимая к груди Оим Шо. — Пусть смерти лучше ждет тот, кто тебя мучает! Нет, довольно! Теперь ты у нас расцветешь, как роза!..
— Говорят, что у большого горя голоса нет. Правда это. Кто услышит мое горе?
— Уже услышали! — сказала Анбар. — Слава богу, есть такие, что слышат чужое горе!
Она рассказала Оим Шо о своем разговоре с Фирузой и предложила ей сейчас же покинуть дом Хасанбека.
— Боже мой, но как же… как это сделать? Как вы вошли сюда, что эти ведьмы не видели вас? — засуетилась Оим Шо.
— Я вошла через калитку соседки… увидела, что старшая жена и сестра твоего мужа и еще кто-то с ними стоят под воротами и глазеют на демонстрацию, и не подошла к ним, а вошла в соседний двор. Соседка меня знает, она пропустила. Тем же путем мы и выберемся отсюда.
Оим Шо улыбнулась, и комнату словно озарил солнечный луч. Это была первая улыбка, появившаяся на ее губах в этом доме. Она вскочила с места, впопыхах собрала свои любимые платья, платки, взяла золотые украшения, связала все в узел и сказала:
— Идем! Надо выйти из дома, прежде чем появятся эти ведьмы! Анбари Ашк с удовольствием помогала ей собраться, вышла первая и позвала:
— Идем!
Они взяли в передней свои паранджи и чашмбанды и тихо выскользнули во двор. Оим Шо даже не оглянулась на этот дом, куда она вошла второй женой. Как заключенный из тюрьмы, как спущенная с тетивы стрела, убегала она… Да, убегала! Руки и ноги ее похолодели, сердце сильно билось. «О господи! — говорила она себе. — Лишь бы нам выбраться подобру-поздорову! Уйти с этой улицы, из этого квартала! О боже, будь нашим защитником, помоги нам, будь защитой от гнева Хасан-бека!..»
Мысли Анбари Ашк были другими. Она была довольна, шагала уверенно, знала, что «старые ведьмы» не скоро вернутся в дом — ведь с улицы доносились звуки сурная, было ясно, что демонстранты еще идут и идут. И сам Хасанбек не покинет праздник так быстро.
Пройдя через соседний двор, они накинули паранджи и вышли на улицу.
— Какой чудесный день, как хорошо! — воскликнула Оим Шо, когда они очутились далеко от квартала Коплон.
Никто не помешал им, не преградил дорогу. Словно вырвавшиеся из клетки птицы, они раскинули крылья и полетели к желанной цели.