Детей уже не было, а на циновке, поджав под себя ноги, в белом кимоно и в белых носочках сидела его дочь Валерия, и было ей чуть побольше лет, чем самому Оленеву.
— Коннитива, мусумэ,[5] — сказал Оленев, с церемонным поклоном ставя поднос на пол. — Как насчет борщеца?
— Ах, папашка! — рассмеялась дочь таким знакомым и таким неузнаваемым смехом. — Ты все такой же! Как я рада тебя видеть!
Она вскочила и, чуть не опрокинув тарелки, повисла на шее у Оленева.
— Сколько же я не была дома? Лет двадцать, что ли?
— Вчера ты пришла из школы, — спокойно сказал Оленев, с обреченной улыбкой разглядывая морщинки на лице дочери, — сделала уроки, перевернула весь дом, играя в куклы, покапризничала перед сном, рассказала мне очередную сказку и заснула. Как видишь, всего несколько часов.
— Ах, если бы так! Ты знаешь, мне пришлось с ним расстаться. Ямада хороший человек, и ребятишки славные, правда? Я их отправила к отцу; ничего, воспитает… Но все это не то, опять не то, папашка! А сначала все было так чудесно. Я закончила факультет восточных языков, поехала в Японию и там повстречалась с ним. Ну, что смотришь, осуждаешь, да? Ну, влюбилась же, влюбилась, как последняя дурочка. А потом все надоело и так потянуло домой, что ума не приложу, как я не чокнулась. И как всегда, возвращаюсь, а ты все такой же, и все вокруг такое же, так что хочешь не хочешь, придется начинать сначала. Может, другая судьба будет более удачливой, а, как ты думаешь, папашка?
— Никогда не поздно начинать сначала, — сказал Оленев, — особенно тебе. Ладно, поешь, и давай-ка спать. Завтра в школу.
— Опять в четвертый класс? — поморщилась Валерия. — Я же все позабыла.
— Вспомнишь, — усмехнулся Юрий. — И… ты мне опять ничего не расскажешь о будущем? Как там, в двадцать первом веке?
— А! — рассмеялась дочь. — Чуть получше, чуть похуже, главное, что мне опять не удалась личная жизнь.
Она весело хлебала борщ сразу из трех тарелок, нанизывала салат на вилку и, стремительно прицелившись, запускала в лицо отцу. Тот незлобиво утирался, пытался дотянуться до Валерии, чтобы поставить щелобан, потом поднялся и, не выдержав, вздохнул:
— Жаль, хорошие были ребятишки.
— Угу, — согласилась дочь с полным ртом и подмигнула отцу.
— Я подожду тебя на кухне. Не забудь захватить поднос.
Кухня за время его отсутствия успела перевернуться в четвертом измерении, и теперь все предметы были расположены в зеркальном порядке. Левое стало правым, правое — левым, а в остальном — все по-прежнему. Оленев озабоченно приоткрыл шкафчик с продуктами и сказал в пустоту:
— Ты это брось! С вещами делай что хочешь, а продукты мне не порть. У них же теперь молекулы в другую сторону закручены, они стали несъедобными. Знай меру, ты нас оставил без завтрака.
Ему никто не ответил, но Оленев прекрасно знал, что его слышат.
— Исправь ошибку, — строго сказал он, — или дуй в магазин за нормальной едой. А с этим можешь делать что хочешь.
Под кухонным столом прокатился розовый шарик и исчез за холодильником.
Таща перед собой тяжеленный поднос с грязными тарелками, в кухню вошла дочь.
Но уже не Валерия, а просто Лерка, десятилетняя шалопайка и неугомонная проказница. Школьная форма была по обыкновению помята и перепачкана мелом, и пальцы, конечно же, в чернильных пятнах.
— Фу, насилу доперла, — сказала она и ухнула поднес на стол.
— Откуда у тебя такие выражения?
— Из школы! — состроила гримасу дочь и высунула язык, украшенный чернильными разводами.
— Ох, доберусь я до твоей школы. Совсем от рук отбилась. Уроки выучила?
— А что их учить? Я и так все знаю. Сегодня учителка долдонила, долдонила о пестиках и тычинках, а я ей как заверну на доске развернутую формулу редупликации ДНК! А она как разозлилась, как давай отца в школу звать!
— Ну вот и схожу завтра, и все выясню, как ты над учителями издеваешься.
— А, недоучки!
— Уф! — выдохнул воздух Оленев. — Сейчас же мыться и спать! И не забудь, что мыло для мытья, зубная паста для зубов, а полотенце для вытирания. Да, кончишь мыться, наполни ванну для мамы. Я совсем, забыл. Насыпь хвойного экстракта, она любит.
— Царской водочки налью, мышьячку насыплю! — весело запела дочка, прыгая на одной ножке.
Можно было не сомневаться, что четвертая комната исчезла, и возвращаться туда не имело смысла, поэтому Оленев прошел, не оглядываясь, мимо несуществующей двери и осторожно заглянул в комнату отца. Тот спал, мерно посапывая, и одеяло поднималось и опускалось в такт его дыханию.
Зеркало в тяжелой бронзовой раме висело рядом с комнатой отца, и Оленев не удержался — заглянул в него мельком.