Как будто речь шла о приказе, он, чтобы лучше запомнить, повторил:
— Фалькенбергерштрассе… еврейское кладбище… в постаменте памятника… родился в Лемберге[50]… главная аллея… предпоследний участок слева… шестой ряд… одиннадцатая могила… — а потом заметил: — На кладбищах я ориентируюсь. Когда мы были детьми, то всегда играли там в охотников и индейцев. Наши велосипеды были лошадьми, а памятники — скалами.
Судя по всему, он не понял смысла моего предложения.
— Йохен, — сказал я, стараясь подчеркнуть важность своих слов, — это имеет значение для нас обоих! Это канал для личной связи. Не забудьте этого, Йохен.
Лишь после того как он обернулся и протянул мне руку, до меня дошло, что вопреки всем правилам я назвал его по имени.
— Спасибо, доктор, — поблагодарил он, — я не забуду.
К нам медленно приближался грузовик, разукрашенный рекламами какой-то пекарни. На нем-то Йохен и пересекал границу.
Он повернулся и пошел. На тренировках он всегда казался мне человеком крепкого сложения. Теперь же, когда он уходил в темноту, становясь все меньше и меньше, он показался мне скорее тщедушным. У меня перехватило дыхание, когда, прежде чем забраться в кабину, он передал водителю через окно сверток с рацией. Они разговаривали на жутком жаргоне, который так типичен для варварского города Берлина. Они говорили о новых щипцах и дробилках, о копытах и решетах, о металлоломе и — о девках. Мне стало не по себе. Я почти ничего не понимал. Когда он вскочил на подножку, я крикнул:
— Йохен, я не оставлю вас в беде, я выручу вас!
Но в этот момент шофер дал газ, и Глаз, вероятно, ничего не расслышал.
25
Господину полицей-президенту (лично).
В единственном экземпляре.
Служебная записка
Во время небольшого обеда, устроенного вчера сенатом в честь сотрудников американской городской комендатуры, один знакомый мне компетентный сотрудник доверительно сообщил, что настоятельно рекомендует отказаться в будущем от услуг фирмы Мампе, занимающейся перевозкой грузов и прокатом автомобилей. Рекомендация связана с событиями, последствия которых могут серьезно затронуть интересы американской стороны. По его словам, об этом уже проинформирована генеральная прокуратура.
Принятие мер я оставляю на ваше усмотрение.
4 марта
(Подпись неразборчива.)
Вскоре после восьми утра, едва успев принять дежурство от ночной смены, детектив при отеле «Шилтон-Ройял» уже ошеломлен необычным звонком. Обе горничные с восьмого этажа, попеременно вырывая друг у друга телефонную трубку, возбужденно кричат в нее:
— В номере 717 двое посторонних мужчин!
— Взломщики, гостиничные воры! Скорее приходите, господин Зайбольт!
— Они не живут у нас! Совсем незнакомые люди в пальто и шляпах.
— Но я сделала вид, что приняла их за наших постояльцев. К тому же в 717-м живет тот самый профессор, который никуда не выходит. Я им сказала: «Доброе утро!» — и предупредила, что еще приду убрать номер. Уверена, они ничего не заподозрили.
Детектив прерывает их:
— Ради бога, говорите тише. Где вы сейчас, девочки?
— В бельевой. Приходите поскорее, и вы успеете схватить их.
Детектив кладет телефонную трубку. В соответствии с инструкцией он вызывает уголовную полицию и информирует о случившемся дежурного администратора. Затем, действуя точно по инструкции, он достает из сейфа для хранения оружия пистолет, из другого — патроны, заряжает пистолет опять-таки в соответствии с инструкцией, держа его стволом вниз над ящиком с песком, в котором произрастают кактусы, делает запись в книге учета и хранения оружия, кивает дежурному администратору, который уже готов незаметно встретить людей из уголовной полиции, и, наконец, поднимается на лифте наверх.
В бельевой в окружении больших тюков с бельем сидят горничные, окутанные густыми клубами табачного дыма.