— Не строй из себя черт знает что! — отрезала она. — Мне нужно знать.
Я мог бы заметить, что выражение «черт знает что» больше подходит человеку, который, ворвавшись в кабинет к брату утром в понедельник, забывает даже поприветствовать его и поинтересоваться, как прошли выходные. Но я хорошо знал, что Деб не терпит никаких намеков на рабочий этикет, а потому решил воздержаться от комментариев.
— Наверное, ты права, — согласился я. — Такие штуки обычно являются завершением долгого процесса, который начинается совсем с другого… сама понимаешь. С ситуаций, которые привлекают к человеку внимание.
— С каких? — полюбопытствовал Дуарте.
Я помедлил. Почему-то мне стало неловко, наверное, меня смутило присутствие постороннего; я в принципе не люблю об этом говорить, даже с Деб, это слишком личное. Я постарался заполнить паузу, схватив салфетку и вытерев нос, но оба продолжали заинтересованно смотреть на меня, как две собаки в ожидании лакомства. Ничего не оставалось, кроме как двинуться дальше.
— Ну, — сказал я, бросая салфетку в мусорное ведро, — чаще всего такие люди начинают, например… с домашних животных. В детстве. Лет в двенадцать. Они убивают собачек, кошек и все такое. Э… просто экспериментируют. Ищут правильное ощущение. Ну и… сами понимаете. Кто-нибудь из членов семьи или сосед находит мертвое животное. Тогда парня ловят и арестовывают.
— И появляется первая запись, — сделала вывод Деб.
— Возможно, — подтвердил я. — Но если наш друг действительно вписывается в схему, такое могло происходить в детстве, и им занималась инспекция по делам несовершеннолетних. Следовательно, материалы дела конфиденциальны. Нельзя просто взять и попросить судью выдать тебе закрытый документ.
— Все лучше, чем ничего, — энергично заметила Дебора. — А теперь подскажи, как развить тему.
— Деб, — запротестовал я, — у меня нет ничего… — Я снова чихнул. — Кроме простуды.
— Блин, неужели ты не можешь придумать какую-нибудь зацепку?
Я посмотрел на нее, потом на Дуарте, и ощущение неловкости усилилось, смешавшись с раздражением.
— Как?!
Дуарте пожал плечами.
— Деб говорит, ты вроде как профилировщик-любитель, — сказал он.
Я удивился и слегка разозлился: какого черта Дебора проболталась Дуарте? Мой так называемый талант по составлению психологических портретов — нечто глубоко личное, им я обязан непосредственному общению с социопатами наподобие самого себя. Но Дебора все-таки проговорилась, поскольку, возможно, доверяла Дуарте. Во всяком случае, деваться было некуда.
— А, да, — наконец выдавил я. — Mds о menos[7].
Дуарте покачал головой:
— Это что, да или нет?
Я посмотрел на Деб, и, честное слово, она ухмыльнулась.
— Алекс не говорит по-испански, — пояснила она.
— О…
— Алекс знает французский, — продолжила Деб, глядя на него с грубоватой нежностью.
Мне стало совсем неловко, поскольку я совершил грубую ошибку, предположив, будто всякий житель Майами с кубинской фамилией обязан говорить по-испански. Однако благодаря этому я получил еще одну подсказку, отчего Деборе нравился ее новый напарник. Она учила в школе французский, бог весть почему, хотя мы росли в Городе, где на испанском говорили чаще, чем на английском, а французский был бесполезнее прошлогоднего снега. И хотя в Майами становилось все больше гаитян, они говорили на креольском, который походил на французский не больше, чем на китайский.
И вот Деб нашла родственную душу, и, несомненно, они привязались друг к другу. Бесспорно, нормальный человек почувствовал бы теплый прилив радостного удовлетворения при мысли о том, что у сестры благоприятная ситуация на работе, но речь-то шла обо мне, а я ничего не ощутил. Кроме раздражения и тревоги.
— Ну, bonne chance[8], — сказал я. — Однако если вы поговорите с судьей даже по-французски, он вряд ли выдаст вам дело, некогда заведенное на подростка. Тем более мы не знаем, чьи документы нам нужны.
Дебора перестала смотреть на Дуарте с тошнотворной нежностью.
— Блин, — произнесла она, — я не могу просто сидеть и ждать у моря погоды.
— Возможно, и не придется, — заметил я. — Почти уверен, он нападет еще раз.
Деб долго смотрела на меня, прежде чем кивнуть.
— Да, — согласилась сестра, — я тоже в этом уверена. Она покачала головой, взглянула на Дуарте и вышла.
Он последовал за ней, а я чихнул.
— Gesundheit[9], — сказал я самому себе, но лучше мне не стало.