Начиналась процедура исполнения приговора. Я только однажды присутствовал на казни — моей собственной, в форте посреди Аравийской пустыни в 1915 году, когда туркам взбрело в голову повесить меня как шпиона. Но сейчас я впервые наблюдал эту процедуру как свидетель, и это лишь увеличивало мое глубокое отвращение к смертной казни.
Убить человека в бою не слишком трудно — я уже много раз это делал, и мне наверняка предстоит не раз сделать это снова. При этом обычно нет времени рассуждать, изобретать лучшие причины, чем ту, что противник неизбежно убьёт тебя, если ты не убьёшь первым. В процедуре, которую я наблюдал тем утром, самым гадким стало то, что всё выполнялось хладнокровно и обдуманно. Они делали это в тысячу раз отвратительнее и подлее, чем самый отпетый мерзавец, всаживающий в драке нож в спину хозяину пивнушки.
Сначала промаршировал расстрельный взвод, одного за другим солдат по команде направляли к грузовику, где они брали заряженные винтовки. В двух из десяти были холостые патроны, так что новобранцы могли впоследствии утешаться, думая, что это не его пуля сразила беззащитного человека — на самом деле слабая отговорка, ведь каждый, кто когда-либо стрелял из армейской винтовки, сразу почувствует разницу в отдаче между боевым патроном и холостым.
Эта часть представления завершилась, пленного вывели и привязали к столбу. Потом, к моему удивлению, к нему подошёл доктор с чёрным саквояжем, вытащил стетоскоп и расстегнул китель ди Каррачоло. Врач приложил инструмент к груди смертника, потом пощупал его пульс.
— Что он делает?— прошептал я Мейерхоферу.
— Проверяет, годится ли бедняга для смертной казни.
— А если нет, что тогда?
— Думаю, они отправят его в тюремный госпиталь, а потом, когда ему станет лучше, опять привезут сюда и расстреляют.
Медицина сделала для жертвы то немногое, что могла, теперь настал черёд католической церкви. Её представлял молодой капеллан с распятием и в лиловой траурной епитрахили. Кажется, тут возникли проблемы. Подошёл Бауманн, потом капеллан подал мне знак присоединиться к ним. Ди Каррачоло был сконфужен и отказывался говорить по-немецки.
— Tenente, — сказал он, улыбнувшись, — боюсь, что нервное напряжение из-за приготовлений к расстрелу заставило меня забыть немецкий. Не будете ли вы так любезны сказать этим людям, что я агностик и франкмасон, так что мне, конечно, не нужны услуги этого реакционера в чёрной рясе.
Я перевёл это замечание для капеллана и майора Бауманна. На мгновение мне показалось, что Бауманн, этот огромный, краснолицый человек с постоянно наклонённой, как у быка, головой, сейчас взорвётся. Он выпучил глаза и побагровел от злости.
— Да как ты смеешь, ползучая итальянская гадюка! Ты сейчас подчиняешься военным законам, и если я велел тебе получить отпущение грехов, значит, ты его, чёрт возьми, получишь! Понятно? Герр капеллан, немедленно отпустите грехи этому ублюдку и дайте ему последнее напутствие, чтобы мы, наконец, смогли его расстрелять.
— Но, герр оберст, пленный отказывается исповедаться...
— Делайте что сказано, черт возьми!
Так что ди Каррачоло поспешно отпустили грехи и помазали миром "in nomine patris et filii et spiritu sancti" [36]. Затем капеллан быстро удалился, чтобы уступить место сержанту, несущему металлический диск на веревке.
Это была крышка от жестяной консервной банки. Он повесил её майору на шею, чтобы она оказалась прямо напротив сердца, как мишень для расстрельной команды.
Наши ребята уже добрых четверть часа должны быть в воздухе, чтобы отобрать дичь. Где же они? Мейерхфер сказал, что они, конечно, видели, как он сбросил контейнер с сообщением. Внезапно мои размышления были прерваны.
— С вашего позволения, герр лейтенант, герр майор. Снова этот пленный — он хочет поговорить с вами обоими. Я опять пошёл к ди Каррачоло, привязанному к столбу, но пока ещё не с завязанными глазами. Бауманн, наклонив голову, шествовал рядом со мной и бормотал, захлёбываясь от злости:
— Ну, что ещё на этот раз, тысяча чертей? Герр лейтенант, скажите этой недисциплинированной итальянской свинье, чтобы прекратил растрачивать мое время понапрасну, и пусть встает по стойке "смирно", когда обращается ко мне.
Я перевёл ди Каррачоло эти замечания.
— Пожалуйста, сообщите майору, — сказал он, — что мне не предоставили возможность исполнить последнее желание.