Имелось также последнее письмо смертника, переданное чиновнику военной прокуратуры утром перед казнью. Обычно подобные письма, не вскрывая, пересылали родственникам покойного — даже в 1916 году в Австрии ещё оставалось достаточно порядочности для соблюдения такого рода приличий. Но поскольку приговорённого в конце концов не расстреляли, то сочли возможным открыть этот толстый конверт с тремя печатями.
Он содержал подробный чертёж мемориала Каррачоло, который нужно возвести после войны на месте казни, на гребне горы над Триестом. Тщательно прорисованный майором за последние дни в тюрьме, этот памятник, несомненно, имел бы очень впечатляющий вид, если бы когда-нибудь был построен: нечто вроде свадебного торта из белого мрамора, украшенного обнажёнными фигурами — в основном молодых женщин. На верхнем ярусе располагалась статуя самого героя в предсмертной агонии, излучающая свет, как Господь, выходящий из гробницы, а со всех сторон падали австрийские угнетатели, сражённые и ослеплённые.
Надпись на монументе гласила: "Giovenezza, Giovanezza, Sacra Primavera di Bellezza!" — "Молодость, молодость, священная весна красоты!" Честно говоря, мне показалось, что для человека, которому в то время исполнилось почти сорок пять, это немного чересчур.
Вообще-то тем сентябрьским утром, когда аэроплан поднялся в небо над Адриатикой, я не в последний раз видел майора Оресте ди Каррачоло. Помню, это произошло в 1934 году, когда по делам польского военного флота я снова попал в порт Фиуме, для посещения бывшей верфи Ганц-Данубиус в Бергуди, теперь переименованной в Кантиери Навале ди что-то там.
С тех пор как я в последний раз видел этот город, когда четыре года учился в императорской и королевской Военно-морской академии, многое изменилось. Теперь я, седой капитан, приближающийся к полувековому юбилею, занимался организацией только что созданного польского подводного флота. А что касается Фиуме, город стал самой восточной окраиной Италии, которую возглавлял Муссолини.
Годы были не слишком снисходительны к нам обоим, но в итоге, осмотрев обшарпанные улицы этого некогда оживлённого города, я решил, что Фиуме пришлось хуже. От звания главного города, более того, единственного морского порта венгерского королевства, статус Фиуме понизился до города-призрака, спорной территории на границе с Югославией, разделённой пополам отвратительным ржавым забором из колючей проволоки и гофрированного железа.
Большую часть этого сделали политики, остальное — Великая депрессия. Мне в этом городе требовалось изучить старые верфи Данубиуса, участвующие в тендере на поставку подводных лодок для польского флота. Я пришёл к выводу, что самую выгодную почти во всех отношениях сделку предлагал польским налогоплательщикам другой участник тендера, верфь "Фейеноорд" из Роттердама.
Так что, написав отчёт в номере старого отеля "Ллойд палаццо" и внеся тем самым свой небольшой вклад в упадок Фиуме, я отправился на прогулку, поскольку мне надо было убить полдня до поезда в Вену.
"Никогда не возвращайся назад" — я всегда считал это законом жизни. Процветающий город, где я когда-то провёл четыре года юности, стал теперь нищим и оборванным призраком прошлого — живое кладбище, где на улицах росла трава и бродячие собаки рылись в отбросах, некрополь, населённый калеками, нищими и сошедшими с ума от ужаса, такой же, как любой другой порт Италии или Леванта, но к несчастью, оказавшийся на границе центральной Европы — как трущобы Неаполя без неаполитанского веселья.
Ещё сильнее подавленный, я повернул назад от старой Морской академии — теперь полуразрушенной "общественной больницы" — из тех, что служат последней станцией перед кладбищем, и остановился в кафе, которое я когда-то знал как "Riva Szapáry", теперь переименованном в "Via Vittorio Emmanuele" или что-то вроде того. Стоя у бара, я услышал за спиной голос.
— Tenente, non si me ricorda? [38]
Я обернулся. Мне не удалось узнать его с первого взгляда — жалкое существо без зубов, с повязкой на глазу сидело с чашкой остывшего кофе за столиком, а позади него стоял костыль.
— Tenente, вы, наверняка, помните меня — я ваш старый враг, Оресте ди Каррачоло, которому вы помогли сбежать прямо из-под винтовок расстрельного взвода как-то утром.
Я понял, что он ужасно беден. Я купил ему граппу, он жадно проглотил её, а потом стал рассказывать о том, что случилось за прошедшие годы, с тех пор как мы встречались в последний раз.