Когда я показал эту бодрую статейку Елизавете, ее глаза вспыхнули яростью, и она выдала несколько незнакомых мне слов на венгерском, но определенно не из тех, что полагается знать приличной девушке, получившей образование в монастыре.
До сих пор, как мне говорили, в сельской местности особых сложностей с продуктами не ощущалось, даже если бакалея вроде чая, кофе и шоколада, а также мыло, давно имели ненавистную приписку "эрзац", "суррогат" и "kriegs" [34]. Но теперь уже масло, молоко и мясо оказались в дефиците, и ходили слухи, что скоро не будет хватать даже ячменя и картофеля.
Я побеседовал со старым лесником Йозефом Индржиком, мужем моей няни Ганушки. Мы сидели в гостиной его дома.
— Да, мастер Оттокар, — сказал он, потирая костлявый подбородок, — без сомнения, эта их война — скверное дело. Я дрался в составе старого 54-го полка ещё в шестьдесят шестом, и это было нелегко, но, по крайней мере, через шесть недель мы проиграли, и всё было кончено. Кто бы мог подумать, что эта война так затянется? Помяните моё слово, в этом году будет плохой урожай. Говорят, это из-за британской блокады, только на мой взгляд, это очковтирательство. Это потому, что людей и лошадей от земли оторвали. И Вена с их военными ценами. Такие низкие цены установили, что деревенским больше невыгодно выращивать на продажу, только для себя и немного на чёрный рынок. Да, молодой человек, если хотите знать, старый дурак в Шенбрунне на этот раз объявил ненужную войну... — он ухмыльнулся, — и если хотите, можете привести сюда жандарма, арестовать меня за эти слова. Я ему покажу свою старую армейскую расчётную книжку и рану, что получил при Траутенау.
Однако я обнаружил, что изменения материального положения в жизни этого маленького городка несравнимы с переменами, произошедшими с людьми, как будто силы человеческого духа тоже оказалось недостаточно и её заменили эрзац-версией. Я не слишком много бывал дома в последние годы. В 1900-ом я поступил в императорскую и королевскую Морскую Академию в Фиуме, два года спустя умерла мать, а в 1903-ом мой брат Антон поступил в армию кандидатом в офицеры.
Отец остался в Хиршендорфе и принял на себя обязанности заместителя окружного суперинтенданта почтовой и телеграфной связи, а в свободное от работы время возглавлял местное пан-германское националистическое движение. За эти годы я время от времени навещал его, заезжая домой, хотя моим родным городом, если для моряка такое возможно, теперь стала Пола. Я делал это, главным образом, из сыновнего долга.
С моим отцом всегда было нелегко ужиться, так что с годами эти визиты становились всё более редкими. В последний раз мы встречались в Вене в июле, когда его пригласили на церемонию моего награждения рыцарским крестом Марии Терезии, а потом, два дня спустя, на моей свадьбе. Получилось так, что свадьбу отложили, или, точнее, провели гораздо скромнее и в пригороде, а старику дали телеграмму, чтобы не приезжал.
Не то чтобы у него были серьёзные возражения. Он не одобрял этот брак с позиций евгеники — смешивать добрую германскую породу с этими венгеро-румынскими мелкими аристократами из Трансильвании — хотя и он, и я определённо были славянскими крестьянами с квадратными лицами.
Он высказывал замечания о "вырождающихся полукровках, аристократии умирающей Габсбургской империи, отбросах Европы, что собрались в Вене и властвуют над чистокровными светловолосыми крестьянами и бюргерами германских окраин".
В сущности, крест Марии Терезии его тоже не слишком интересовал. Высшую военную награду старой монархии он называл "бесполезной габсбургской жестянкой, сделанной евреями-лавочниками в Вене". Думаю, он не питал особенной личной неприязни к Елизавете — в конце концов, не её вина, что она вырождающаяся полукровка-аристократка — но и тёплого отношения к ней не испытывал.
Когда-то, прежде чем обратиться к германскому национализму, отец был чешским либеральным националистом, и, всё ещё отчасти оставаясь чешским демократом, он не слишком жаловал графинь, даже когда (как в данном случае) графиня отказывалась от своего титула, а снобизмом в ней и не пахло.
Во всяком случае, сейчас у старика на уме были дела поважнее, чем новая жена его сына — он только что стал местным организатором недавно сформированного в этой части Моравии Германского народного союза. Я счёл это показателем того, насколько в 1916 году Габсбургское государство впало в старческий маразм, раз смотрело сквозь пальцы на то, что провинциальный государственный служащий немаленького ранга по совместительству становится функционером немецкой радикальной националистической организации, пусть пока и не политической партии, но до этого уже недалеко.