— Вот и отлично, теперь вы посмешите и меня, — сказала она, когда первый голод был утолен.
— Вы слышали этих девиц?
— А кто же их не слышал?
— Я и не думал их смешить. Просто какие-то идиотки. Раз человек работает в варьете, значит, он — клоун. Так уж у них мозги устроены, неизвестно почему.
— Вы плохо знаете девушек, Дик.
— Вероятно.
— Они совсем не считают вас забавным. И смеялись для того, чтобы другие видели, как им весело, и завидовали. Мы, девушки, многое делаем, чтобы вызвать зависть. Иногда я думаю, какие же мы низкие, подлые. А почему вас не было видно последние дни?
Я рассказал ей о номере с велосипедом.
— Мы покажем его в Глазго, на следующей неделе.
Она рассмеялась:
— Дик Хернкасл — ветеран варьете. И ведь вы здесь только третью неделю. А я уже долгие-долгие годы. И вся беда в том, что я ненавижу публику. Даже если она хорошая, я ее все равно не люблю. Тупые кретины! А где вы остановились? И она, конечно, тоже там? — Вопрос был задан после того, как я назвал отель, и Нэнси имела в виду не Сисси, а Джули Блейн. — Смотрите берегитесь!
Это было сказано не всерьез, но и не совсем в шутку. А взгляд, сопровождавший эти слова, был куда серьезней, чем тон.
— Я с ней за всю неделю и словом не перемолвился, — сказал я. — Мы целыми днями работали. И ужинали не в гостинице, а между представлениями. А когда я возвращался, то сразу валился в постель, и все тело ныло от усталости. И почему я должен ее остерегаться?
Потому что она на грани отчаяния, только не знаю, от чего. И очень красива по-своему. Сьюзи и Боб с этим не согласны, но мне кажется, они не правы, хотя, конечно, она старше их и намного, очень намного старше вас, Дик. И она словно изголодалась — по кому-то или по чему-то. Она очень мила со мной и вообще очень умная и опытная актриса, но есть в ней что-то пугающее.
— Вот они идут!
Я сидел лицом к двери, а Нэнси — спиной, и как раз в эту минуту вошли Джули, Томми Бимиш и старик Кортней, а вместе с ними — сэр Алек, леди Инверури, дядя Ник и еще кто-то. И должен сказать, что Джули и Томми — особенно Томми, который был уже в подпитии, — сразу же расшевелили всю компанию. Я тоже повеселел, потому что за неимением пива — шампанское я не любил — выпил отличного виски, правда, обильно разбавив его водой.
Вечер был в самом разгаре. Сэр Алек и один из его друзей — оба истые Синие[2] — как раз начали поносить Ллойд Джорджа, когда Томми Бимиш взял на себя бразды правления. Не дав нам и глазом моргнуть, этот маг и волшебник тут же преобразился в карикатурного Ллойд Джорджа, который с жаром нес всякую чепуху о здравоохранении, о кормовой свекле и о бяках-лордах, а потом, когда мы все просто падали от смеха, он велел нам взяться за руки, а сам встал впереди. И все, кроме совсем дряхлых и неподвижных, пустились в пляс и под звуки модной песенки «Скачущий майор» носились вверх и вниз по лестницам и танцевали джигу по всему дому. Я держал Нэнси за руку, и несмотря на «взрослое» платье (другой рукой ей приходилось придерживать длинную, узкую юбку), она вмиг превратилась в задорную быстроглазую девчонку из варьете и не только плясала джигу вместе со всеми, но придумывала множество новых фигур. Но в то же время, когда она, смеясь, смотрела на меня, я видел и другую Нэнси, ту, что знать не желала варьете: только сейчас она не была строгой, неуверенной, сомневающейся во мне, а наоборот — теплой, дружелюбной и доверчивой. И мне плевать, если кто-то назовет меня глупым щенком. Могу сказать только, что во время нашего шумного галопа я испытывал редкостное чувство, которое посещало меня, лишь когда по-настоящему спорилась работа, — чувство глубокого, истинного счастья. Из нашего веселья словно вырвался огромный голубой шар, целый, не нанесенный на карту мир, существующий вне времени и пространства, — мир, который большинство из нас видит редко, а многие не знают совсем. Как часто во время первой мировой войны и после нее я, точно изгнанник, утративший прекрасную родину, вспоминал эти четверть часа и пытался вновь ощутить их аромат.