Шелестя нижними юбками, молодая женщина с достоинством вышла. Если бы кто-нибудь находился в тусклом коридоре, он мог бы увидеть, что ее лицо изменилось, а на губах заиграла улыбка.
Фентон стоял неподвижно.
Дважды ему удалось одержать верх над сэром Ником, но что если тот в итоге окажется сильней? Машинально Фентон позволил шпаге скользнуть в ножны. Борьба истощила его. К тому же он уставал, постоянно следя за произношением, хотя досконально изучил тогдашнюю речь.
Поднеся руку к шее, Фентон коснулся кружевного воротника. Прекрасный камзол из черного бархата казался безвольно повисшим.
«Что если все мы — призраки?» — подумал он.
Однако стул, к которому притронулся Фентон, был из крепкого дуба. Красота и привлекательность Лидии, которая смотрела на него, стоя на коленях в кровати, также были вполне реальными. Он шагнул к ней, стараясь сохранять спокойствие.
— Лидия, — заговорил Фентон, прикоснувшись к ее щеке, — ты должна простить мне, что я забыл о тебе, имея дело с… с твоей кузиной.
Лидия смотрела на него с обожанием, приводившим его в смущение.
— Забыл обо мне? — переспросила она. — Дорогой, именно тогда ты обо мне и помнил! — Ее полные влажные губы дрогнули. — На сей раз эта тварь уберется отсюда? Ты твердо решил?
— Она уйдет! — уверенно заявил Фентон.
Его убеждение передалось даже Джайлсу, уже пришедшему в себя, но молча стоявшему в стороне.
— Теперь, что касается твоей болезни…
— К чему суетиться из-за такого пустяка? — воскликнула Лидия.
Однако это не было пустяком. Если ему не удастся изменить курс истории, то эта женщина погибнет от смертельной дозы мышьяка через месяц без одного дня! Его собственная жена — но является ли она таковой? Конечно, является, иначе вся эта трагикомедия не имеет никакого смысла. Он должен послужить ей щитом.
— Вспомни, Лидия, когда тебя начали беспокоить боли в животе и тошнота? Примерно недели три назад?
Лидия медленно посчитала на пальцах.
— Абсолютно точно! Три недели и один день!
— Что ты обычно ешь и пьешь?
— Когда после обеда у меня впервые начались боли, я побежала к себе в комнату и закрылась там. После этого я не впускала к себе даже горничную, когда чувствовала боль и тошноту. Я старалась, чтобы никто ничего не знал, — прошептала Лидия, тщетно пытаясь казаться хитрой.
— Но после первых болей…
— Я перестала выходить к столу. Я могла питаться только поссетом[29], который мне приносила горничная каждый день, ровно в полдень. Но и от него мне становилось плохо! — На лице Лидии впервые появилось выражение боли и одиночества.
— И что, по-твоему, с тобой происходило?
— Я думала, что умираю. Люди ведь часто умирают от неизвестных причин… — Лидия колебалась, словно испытывая внутреннюю борьбу. — Хорошо, я скажу все, и да простит меня Бог! Один-два раза мне пришла в голову мысль о яде. Но я подумала, что его даешь мне ты, и потому ничего не сказала.
Фентон отвернулся, сжав кулаки.
Лидия неправильно поняла его чувства. Он ощущал только жалость к ней и стыд за ее мужа.
— Да простит меня Бог! — повторила она. — Что мне оставалось делать? Клянусь, Ник, эти глупости полезли мне в голову только однажды или дважды! Теперь я все знаю! Я и так причинила тебе столько вреда!
Фентон повернулся к ней и улыбнулся.
— Вреда? — переспросил он, чмокнув ее в губы. — Ты причинишь мне вред, только если будешь уклоняться от моих вопросов. Скажи, во время болезни ты ела или пила что-нибудь, кроме поссета?
Лидия задумалась.
— Нет. Только ячменный отвар, но он в большой бутыли, из которой пьют все.
— А как готовят поссет?
— Обычно. Взбивают в миске четыре яйца, переливают их в другой сосуд, куда добавляют полпинты молока, четыре куска сахара и полпинты Канарского вина — вот и все.
Наклонившись, Фентон подобрал кинжал Мег и задумчиво взвесил его на ладони.
— Джайлс!
— Да, добрый сэр?
— Ты, кажется, знаком с нашим секретом?
— Вы соизволили ознакомить меня с ним, сэр, когда вчера открыли, что…
— Отлично! — прервал Фентон. — Собери в моем кабинете всю кухонную прислугу, особенно тех, кто мог готовить этот поссет, а также тех, кто относил его наверх.
Джайлс поклонился, все еще не обнаруживая обычной наглости.
— Скажи им, — продолжал Фентон, — что миледи была отравлена мышьяком, и что вскоре я с ними потолкую. При этом, несомненно, поднимется визг и вой…
— Визг и вой? — переспросил Джайлс. — Что вы, сэр, это будет ад, почище чем в театре, когда там разыгрывают сцену шабаша ведьм. Этих скотов следовало бы хорошенько огреть кошкой-девятихвосткой![30] Но я смогу с ними справиться, сэр!