Вскоре мы перестали ходить в Ж…. Мои братья и сестры уже ворчали на войну. Они находили, что та слишком затянулась. Летом они привыкли вставать поздно, а тут им приходилось выбегать за газетами аж в шесть часов. Да и то сказать — убогое развлечение! Но в двадцатых числах августа эти юные чудовища вновь ощутили прилив надежды. Теперь, вместо того, чтобы сразу вылезать из-за стола, где засиделись взрослые, они предпочитают остаться и послушать отца, толкующею об отъезде. Ни на какой транспорт, конечно, рассчитывать не приходится. Весь долгий путь предстоит проделать на велосипедах. Братья подтрунивают над младшей сестренкой — колеса ее велосипедика едва ли достигают сорока сантиметров в диаметре. «Вот как бросим тебя одну на дороге!» Сестренка ревет в голос. Но зато с каким рвением надраиваются машины! Они и мою предлагают починить. Они встают чуть свет, чтобы разузнать новости. И пока все вокруг удивляются, я неожиданно обнаруживаю подлинный исток этого патриотизма: поездка на велосипедах. К самому морю! К морю гораздо более прекрасному и далекому, чем когда бы то ни было. Они бы и Париж сожгли, лишь бы уехать поскорее. То, что ужасало всю Европу, превратилось для них в единственную надежду.
Так ли уж отличается детский эгоизм от нашего? Летом в деревне мы проклинаем дождь, который призывают земледельцы.
Редко бывает, чтобы какой-нибудь катаклизм разразился без предвещавших его знамений. Австрийское покушение, громкое дело Кайо, все это накаляло атмосферу, делало ее удушливой и благоприятной для всяческих сумасбродств. Так что одно мое военное впечатление предшествует собственно ной не.
И вот каким образом.
Мы, то есть я с братьями, постоянно потешались над одним из наших соседей — презабавным человечком, карликом с белой бородкой и в неизменном колпачке, муниципальным советником по фамилии Марешо. Все его звали запросто: папаша Марешо. Хоть мы и жили буквально дверь в дверь, но наотрез отказывались с ним здороваться, отчего он так страшно бесился, что однажды, когда терпение лопнуло, подстерег нас и, преградив путь, зашипел: «Вот как, вот как, с муниципальными советниками, значит, больше не здороваются?» Мы спаслись бегством. Начиная с этого момента военные действия были объявлены. Но что мог против нас какой-то муниципальный советник? Каждый раз, возвращаясь из школы, братья походя звонили в его звонок, с тем большей дерзостью, что советниковой собаки (которой лет было столько же, сколько и мне в ту пору) можно было ничуть не опасаться.
Накануне 14 июля[2] я пошел встречать братьев из школы. Каково же было мое изумление, когда перед садовой решеткой Марешо я увидел настоящую толпу. Само их жилище пряталось в глубине сада за подстриженными липами. Оказалось, в два часа пополудни их молодая служанка сошла с ума, залезла на крышу и отказывается оттуда слезать. Перепуганные Марешо, пытаясь укрыться от скандала, заперлись дома и наглухо затворили ставни, отчего драматизм этого безумства на крыше только усиливался, ибо дом выглядел совершенно необитаемым. Люди вокруг кричали, негодуя на хозяев, которые ничего не предпринимают, чтобы спасти несчастную. Она же бродила, качаясь, по черепице, но при этом не выглядела пьяной. Я бы так там навсегда и остался, но тут явилась наша собственная служанка, посланная моей матерью, с приказанием немедля заняться делом. Иначе меня грозились лишить праздника. Я ушел с тоской в душе, моля Бога, чтобы безумная все еще оставалась там, когда я пойду за отцом на станцию.
Она не покинула свой пост, но теперь редкие прохожие, возвращавшиеся из Парижа, торопились домой к обеду, чтобы не пропустить начало торжеств, и уделяли ей разве что минуту рассеянного внимания.
Впрочем, до этого момента рехнувшаяся служанка проводила лишь более-менее публичную репетицию. Настоящему ее дебюту суждено было состояться, как и положено, вечером, при свете праздничных гирлянд, превратившихся по этому случаю в рампу. Огни были зажжены одновременно и на улице, и в саду, поскольку Марешо, именитые граждане, как-никак, не осмелились, вопреки своему притворному отсутствию, отменить иллюминацию. Этот зловещий дом, по крыше которого разгуливала, словно по палубе расцвеченного флагами корабля, безумная женщина с развевающимися волосами, был фантастичен уже сам по себе; впечатлению еще больше способствовал голос этой несчастной — нечеловечески гортанный, и вместе с тем исполненный какой-то кротости, — от которого мороз продирал по коже.
Пожарные нашей маленькой дружины числились «добровольцами», то есть весь день они занимались собственными делами, не имеющими к шлангам и помпам ровно никакого отношения. То были: молочник, кондитер, слесарь и так далее, которые, по окончании трудов своих, могли взяться и за тушение пожара, если бы тот еще не погас сам собой к тому времени. С момента объявления мобилизации они превратили себя еще и в некое таинственное ополчение, и принялись устраивать всякие дозоры, учения и ночные обходы. В конце концов, эти бравые ребята добрались и сюда и храбро протолкались сквозь толпу.