Выбрать главу

Пришлось рассказать. Про Вовика, про Чариту Захаровну, роковую тень на фотографиях, «чайную розу» и визит к Смиритскому. Слушает уголовные истории Лида своеобразно: смотрит на меня с возрастающим страхом, будто все, о чем сейчас говорю, окажется здесь, в нашей квартире. Поэтому о делах кровавых и сильно грязных я помалкиваю.

– Взглядом свел?

– Прикосновением.

– Есть же необыкновенные люди…

– Которые чаще всего оказываются обыкновенными мошенниками.

– Жировика-то нет.

– Думаю, мазнул какой-нибудь едкой жидкостью.

Лида налила мне вторую чашку. Тепло, тихо, запах трав, Лида – и уехать?…

Что-то произошло. Эфир ли дрогнул, ангел ли пролетел? Мне вдруг стало так легко и щемяще хорошо, что я огляделся с неясной улыбкой. Но ото состояние уже миновало. Нет, не эфир и не ангел – миг повторился, потому что повторилось когда-то бывшее с микронной точностью: Лида, кухня, запах, свет и мое настроение. Повторный миг жизни… А если повторятся два мига, минута, час, день? Не значит ли тогда, что время может идти вспять?

– Не то, Сережа, худо, что этот Смиритский лечит биополем, а то худо, что человек он плохой.

– Не верю я в его биополе.

– Сережа, какая-то сила есть.

– Ага, божественная.

– Божественная не божественная, но вселенская и нематериальная.

Говорил я рассеянно, точно ждал повторения того прекрасного мига, когда ощутилось возвращение времени. Есть нематериальная вселенская сила – время. И мысль, и любовь, и много чего есть нематериального и вселенского.

– Этой твоей силы нет доказательств, – юридически изрек я.

– Интуиции тоже нет доказательств, а ты в нее веришь.

– Существование интуиции подтверждается на каждом допросе.

– Есть доказательства и духа, Сережа. Возьми боль. Зачем природа придумала, чтобы боль, например, от укуса комара передавалась твоему сознанию?

– Чтобы я комара прихлопнул.

– Правильно. А боль, скажем, от клыков хищника, огня, удара?

– Чтобы бежал или защищался.

– Да, пожалуй… Сережа, а вот какой смысл передавать мозгу болевые сигналы, например, от раковой опухоли?

– Чтобы человек шел к врачу.

– Думаешь, природа предвидела поликлиники? Зачем природа безжалостно сверлит болью мозг, который не в силах помочь? Какой смысл мучить человека болью перед его кончиной?

– А какой? – вяло спросил я, не расположенный к серьезному разговору.

– Природа стучится к разуму и просит помощь. А это значит, Сережа, что человеческий разум создала не природа, а какая-то сила иная, духовная.

Я с интересом посмотрел на пятнышко, оставшееся от жировика. Неужели Смиритский прибег к этой духовной силе? Смущает только одно: почему люди, прикоснувшись к могучей силе, да еще духовной, непременно оборачивают ее в свою выгоду? Помню черноокую худющую обвиняемую с жгуче-непримиримым взглядом, которая обладала, говорят, силой присушивать парня к девушке и наоборот; шли к ней косяками, брала она за это пару обручальных колец, мужское и женское – при обыске я изъял, наверное, полведра этих драгоценностей.

– Лида, твою болевую теорию я опровергну с материалистических позиций… Молодые, как правило, не болеют. А дело в том, что природа не запрограммировала старость. И животные, и растения, дав потомство, должны погибнуть. Старость для природы неестественна. А коли дожил до старости, то мучайся от бессмысленной боли.

– Да? – удивилась она слегка обиженно. – Вчера кассирша обсчитала меня на рубль. Я все вижу, понимаю, знаю, а сказать не могу. Так и ушла. Чем это объяснить?

– Тем, что ты дурочка, – рассмеялся я, привлекая ее к себе.

– Сережа, ты ни во что не веришь, поэтому у тебя и жизнь тяжелая.

– Я верю в рай, в ад и в бога.

– С каких пор?

– Рай – это жизнь на земле. Ад – это недра, пучины и космос, куда уходит после смерти человек. Ну а бог – взирает.

7

Светленькая и легкая, как воздушная кукуруза, Веруша влетела в кабинет; летала она на своих бумагах, которые трепетали и завихрялись не хуже вертолетных винтов.

– Сергей Георгиевич, распишитесь.

– Уголовное дело?

– Материал для проверки.

– С каких это пор следователи проверяют материалы?

– Интересный, – успокоила она и пропала, унесенная теплым потоком от батареи.

Я открыл папку – не картонную, подобающую тому уголовного дела, а бумажную – и удивился: в папке ничего не было, если не считать газетной вырезки. Зато ее пересекала красная строчка, начертанная, по-моему, фломастером: «Рябинину С. Г. Прошу проверить на предмет возбуждения уголовного дела». Разумеется, Прокопов. Я сам напросился, критикуя Овечкину за худую проверку материалов.

Фельетон под названием «Странные визиты» был небольшим и, судя по краю вырезки, стоял где-то в нижнем уголочке, перед телепрограммой и погодой. Я прочел…

«В наше время расцвета кооперативов, которые пекут пирожки и учат драться, дают советы по вопросам секса и ловят безбилетников; в наше время неформальных групп, в которые объединяются любители рока и кошек, экологии и бомжей… – в это паше время публику ничем не удивишь. Но жители Зареченского района города все-таки удивляются. В некоторые семьи стал обращаться гражданин без имени и фамилии. Представлялся скромно: профессор психологии. Кто он, откуда, из какой организации?…

Но дело не в его званиях, а в причинах визита. «Профессор психологии» стучался в те семьи, в которые пришло горе и где были безнадежно больные. Просьба этого «профессора» скромна и неожиданна – разрешить ему присутствовать при смерти человека. Вернее, наблюдать смерть ради науки. Разумеется, люди ему отказывали, но известно несколько семей, разрешивших этот странный научный опыт. Впрочем, дело даже не в опытах, которыми теперь, когда взглядом двигают шарики, фотографируют снежного человека и зрят «летающие тарелки», никого не удивишь…

Гражданка К. сообщила в редакцию, что после визита «профессора» у нее пропал перстень с бриллиантом стоимостью в шесть тысяч рублей. Может быть, это уже ненаучное обстоятельство заинтересует милицию и прокуратуру Зареченского района?»

Фельетон мне понравился хотя бы тем, что не потревожил, как это делается в подобных материалах, великую тень Остапа Бендсра. Упоминание прокуратуры и вызвало к жизни огненную резолюцию Прокопова. У меня было два пути. Первый: послать в милицию официальную бумагу с просьбой установить профессора, гражданку К. и другие семьи. Этот путь долог и бюрократичен. Второй: искать через редакцию. Это громоздко и ненадежно, ибо корреспондента, разумеется, в редакции нет, вызвать его к себе непросто, сведения его туманны и на уровне слухов…

Когда есть два пути, нужно идти третьим.

Я снял трубку, набрал номер уголовного розыска и сказал почти льстивым голосом:

– Боря, хорошо иметь друзей в милиции.

– Слушаю, Сергей Георгиевич, – понятливо усмехнулся Леденцов.

– Газеты читал?

– Насчет «профессора»?

– Там, кстати, и милиция упоминается.

– Сергей Георгиевич, вам «профессор» нужен?

– Именно. Кого-нибудь на примете держите?

– Примеривали, но никто не подходит.

– Надо его изловить.

– Само собой, Сергей Георгиевич.

– А пока бы гражданку К., а?

– Если жива-здорова, то сегодня же будет у вас.

– Боря, хорошо иметь друзей в милиции.

– Иметь друзей в прокуратуре тоже неплохо.

Я перечел заметку. Что-то в ней казалось нелогичным. Почему гражданка К. пошла в газету, а не в милицию? Допустим, это ее право. Почему на пропажу жалуется только гражданка К., хотя «профессор» посетил несколько квартир? Видимо, с другими корреспондент не беседовал. Может быть, меня смущает звание «профессор» и необычность повода для проникновения в квартиры?

Разве я забыл «дизайнера», ходившего по домам и предлагавшего сооружать диковинные интерьеры, а после его обмеров и простукиваний стен таинственным образом пропадали японская радио– и видеоаппаратура; разве я забыл «тимуровца», посещавшего немощных старушек, у которых тут же терялись упрятанные пенсии?… А «народная артистка», походившая, как двойняшка, на народную артистку и посему четырежды в году побывавшая замужем за Героем Труда и за капитаном дальнего плаванья, за директором института и за генералом… Мне ли удивляться способам мошенничества?