Солнце все еще пылало в небе, а над песками дрожало знойное марево, но дон Рауль с неожиданной поспешностью принялся укладывать в машину корзину, подушки и коврик.
— Поедем, — заявил он, — скоро уже вечер, а там жара начнет понемногу спадать. Мы сможем ехать еще добрых пять часов, прежде чем понадобится разбивать лагерь для ночевки.
— Подчиняюсь без малейшего ропота, сеньор.
— Интересно, что прячется за этой притворной покорностью? Какие мысли кроются за таким невинным выражением? Общеизвестно, что в глазах женщины отражается ее сущность. Вы же, Жанна, словно пруд с прозрачной водой, под толщей которой тем не менее что-то таится.
— Вы считаете меня скрытной, сеньор? Да нет, что же мне таить?
— Вот это и интересно, — пробормотал он.
Несколько минут спустя они уже отъехали от скал, оставив позади следы от колес на песке. И все же Жанне было не забыть этого места: ведь именно здесь дон Рауль признался, что смог бы обратиться за помощью к самому дьяволу, если бы лишился чего-то по-настоящему ему нужного и дорогого.
Девушка украдкой бросила взгляд на своего спутника. Он не догадывался о ее любви, и ей не хотелось открывать ему эту тайну. Она строго-настрого запретила себе вздрагивать, когда он к ней прикасается, и решила сопротивляться до последнего, если ему снова вздумается поухаживать за ней. Достоинство — ее оплот. Выдать себя — значит унизиться. Дон Рауль использует ее как марионетку. Ну что ж, она согласна утешить престарелую принцессу… а любовь в эту сделку не входит.
Примерно через час в небе стали появляться золотисто-розовые полосы. На песок легли бархатистые тени, и Жанна ощутила, наконец, благословенную прохладу, легким ветерком залетевшую в открытое окно. Следующие несколько миль в лицо им уже не веяло удушливым жаром пустыни, и двигатель машины урчал ровно, не задыхаясь. Воздух наполнился странными, первозданными ароматами, словно с быстро надвигающимися сумерками открывались все поры земли.
— Скоро вы поймете, почему я считаю пустыню самым прекрасным на земле местом, — произнес дон Рауль. — Вы всей душой откликнетесь на ее чары и забудете, какой она может быть безжалостной.
Днем Жанна заметила, что в пустыне стоит зачарованная тишина. Сейчас до ее ушей внезапно донесся звук, не менее странный и похожий на стон. Он ритмично повторялся, и сердце девушки застучало в унисон ему. Перед машиной неожиданно возникла раскинувшаяся у подножия холмистой гряды деревня. Мальчик-пастушок гнал овец по склону холма, и его флейта пела, протяжно и тонко. Дон Рауль остановился, и они переждали, пока овцы, похожие на тюки с шерстью на коротеньких ножках, толкаясь и шарахаясь, с жалобным блеянием обогнут их машину.
В тени примитивных жилищ, которые попались им по дороге, горели костры, пахнущие тамариском; вокруг них суетились женщины в длинных одеждах, готовя еду. Рядом носились дети. Лаяли собаки. Глухо ухал барабан. Пастух со своей отарой свернул на неширокую дорогу, извивавшуюся между саманными домиками.
Машина двинулась дальше, а Жанне все мерещились черные глаза, внимательно рассматривавшие ее из-под капюшонов бурнусов. Словно она на миг заглянула в далекое прошлое и увидела людей, живших так же, как и во времена Наоми и Руфи [23].
— В пустыне все меняется медленно, — заметил дон Рауль. — Жизнь здесь похожа на пальму, которая пустила свои корни давным-давно, но, тем не менее, всегда остается одной и той же. В пустыне не пытаются разгадать тайну сумерек и рассвета, жизни и смерти. Ведь все это — действа одной жизненной драмы. В городе время спешит, друзей теряют и находят, и общечеловеческие ценности значат там куда меньше. Цивилизованный человек одержим желанием приобретать все больше и больше вещей; здесь же добродетелью считается, когда в шатре нет ничего лишнего: великолепный ковер, медная лампа да пара сияющих глаз любимой — этого достаточно.
Жанна была тронута. Ведь она считала дона Рауля человеком светским, неглубоким, ищущим только удовольствий и не заботящимся о завтрашнем дне. Значит, это не так. Пламенная любовь к пустыне и ее обитателям жила у него в крови, и таким он нравился ей куда больше, чем в тот вечер, когда они вместе ужинали в ресторане.
Дон Рауль проницательно взглянул на нее, и она снова замерла, как загипнотизированная.
— Вы уже начинаете ощущать магию этих мест. Я вижу это по вашим глазам.
Ее тут же охватила тревога. Глаза могли выдать что-нибудь лишнее, и она, сделав над собой усилие, отвернулась и с подчеркнутым вниманием принялась рассматривать великолепный закат. На фоне темнеющего неба, словно подвешенное на светящейся паутине, опускалось к горизонту солнце, все еще пламенеющее золотом. Не из этого ли фантастического буйства красок берет начало дивная радуга-дуга? Не этим ли разгулом цветов и оттенков вдохновляются красильщики шелка? Реальность или мираж — это совершенство золотисто-розового, нежнейше-зеленого, благородно-фиолетового, эти купы пальм, стройную наготу которых прикрывают крупные резные листья, подсвеченные по краям пламенем заката?