— Эй, вестовой! — хрипло окликнул он.
Прентис подошел ближе и остановился под окном, глядя на него.
— Как себя чувствуешь?
— Не знаю, наверно, все так же. А ты?
— Пожалуй, чуток получше, кажется.
— Я видел, как ты несся там, — сказал Квинт. — Но я в любом случае страшно рад, что сижу на одном месте.
— Понятно.
— Я слыхал, артиллерийского корректировщика убили.
— Нет, не убили, я видал его. — Прентис испытал легкую гордость оттого, что знает то, чего Квинт не знает. — Хотя его здорово ранило. — Помолчав, он спросил: — Как думаешь, контратака будет или нет?
Он сразу сообразил, что от такого вопроса Квинт может опять разозлиться («Я что, гадалка, Прентис? Катись со своими вопросами!»), но, к его удивлению, тот ответил прямо:
— Трудно сказать. Я почему-то сомневаюсь. Я бы на их месте точно не пробовал бы.
— Я тоже. Ладно, я лучше пойду.
— Слушай, Прентис. — Квинт перегнулся через подоконник и протянул чистый кусок солдатского одеяла. — Я раздобыл лишнее одеяло и разрезал его на три части, чтобы использовать как шарф. Вот так сложишь его, смотри, и обернешь вокруг груди. Я так сделал. А не то обернешь голову, если хочешь. Сейчас, конечно, не очень холодно, но может снова похолодать.
— О, спасибо. Это… это замечательно. — Прентис взял одеяло и замотал горло. — Большое спасибо!
— А третий кусок отдам Сэму, если получится увидеть его.
— Замечательно. Отличная мысль.
Он топтался, потупив глаза. Ужасно хотелось сказать: «Послушай, Квинт. Теперь я готов. Если ты еще хочешь пойти в санчасть, я тоже пойду». Но непривычная душевная заботливость Квинта была слишком нова и драгоценна, чтобы рисковать. И он только и сказал:
— Ладно, еще увидимся. Береги себя.
— Ты тоже, — ответил Квинт.
И Прентис, изо всех сил стараясь идти вразвалочку, как бывалый вояка, двинулся по улице, уверенный, что Квинт будет стоять и смотреть ему вслед, пока он не скроется из виду. Обернулся, чтобы убедиться в этом, и оказался прав. Он помахал, Квинт поднял в ответ руку, и малиновое стеганое одеяло соскользнуло с его плеча.
Но этот освежающий глоток, этот краткий просвет был первым и последним в тот необычно теплый, сырой день. Потому что все остальное время он слышал пулеметные очереди и не испытывал ни любопытства, ни интереса, с чьей стороны ведется стрельба; он смотрел на говорящего Эгета и не понимал, что тот говорит, словно все слова превратились в бессмыслицу вроде ослиных позывных Логана. В какой-то момент, идя за Эгетом по переулку и переходя пустой участок, усыпанный битым камнем, он обнаружил, что Эгет пьян. В болтающейся руке лейтенант держал бутылку «Хеннесси» и напевал на мелодию «Свинг в час ночи»:[21]
Он снова и снова повторял песенку, пока она не стала для Прентиса единственной реальной вещью, единственной путеводной нитью среди поворотов, чередующихся разрушенных домов, бегущих людей, кирпичной пыли и капели с крыш. Однажды перед ним возникло отчетливое, крупным планом, лицо Логана, кричащего на него — явно ругаясь, как тогда, в последнюю ночь на дороге, — но он не мог понять смысл его слов.
Он очнулся, словно от сна, и обнаружил, что стоит у оштукатуренной стены высотой по грудь, по бокам двое незнакомых солдат, а впереди за стеной серое пространство полей и черные деревья; он не представлял, как попал сюда и что здесь делает. В голове еще звучал мотивчик и слова «Крошка, шире ножки», но Эгета и остальных не было ни видно, ни слышно. Путем медленных и путаных умозаключений он пришел к выводу, что находится в каком-то месте оборонительной линии: должно быть, кто-то поставил его сюда с этими солдатами, чтобы он отдохнул, или потому, что дорог был каждый человек. Но сказали ли ему, когда вернуться к обязанности вестового? Или что за ними придут? И где, черт возьми, теперь штаб? Должен же он знать?
21
«One O’clock Jump» — джазовый стандарт, сочиненный Каунтом Бейси в 1937 г., стал не только визитной карточкой его оркестра, но и вошел в список так называемых мелодий столетия.