— Лягушки? — спросил Бен.
— Верблюжьи горбы. — Уилф пригвоздил Бена взглядом одного выпученного глаза. — Ты меня слушай, дружок-корешок. После того, как проведешь в какой-нибудь девственной, богом забытой пустыне три-четыре недели, тарелка жареного верблюжьего горба покажется тебе ух какой привлекательной.
Сет поглядел на него пренебрежительно.
— Ты сам никогда верблюжьего горба не пробовал.
— Но мог бы, — возразил Уилф.
— Да, но не пробовал. И в пустыне ты никогда не бывал.
— Ну, скажем, просто предположим, если бы я отправился в паломничество к гробнице Нъярлатхотепа…[23]
— Черного царя древних, который придет в ночи с востока, но никто его не узнает? Ты о нем говоришь?
— О ком же еще?
— Просто проверяю.
— Глупый вопрос, на мой взгляд.
— Ты мог бы говорить о ком-то другом, о каком-нибудь тезке, например.
— Это что, самое распространенное имечко, да? Нъярлатхотеп. Что, скажешь, таких может быть двое, а? «Здравствуйте, меня зовут Нъярлатхотеп. Какое совпадение, что я вас тут встретил! Как забавно, что нас двое!» Нет, что-то я сомневаюсь. Ну вот, бреду я по девственной пустыне и думаю про себя, что прикончил бы верблюжий горб…
— Но ты же не брел, правда? Ты никогда дальше Инсмутской гавани не бывал.
— Ну… да…
— Вот видишь. — Сет победно поглядел на Бена, потом подался вперед и прошептал ему на ухо: — Боюсь, с ним такое бывает, когда он выпьет лишку.
— Я все слышал, — сказал Уилф.
— Хорошо, — отозвался Сет. — Так вот. Г. Ф. Лавкрафт. Пишет какую-нибудь чертову фразочку. Гм… «Второчетвертная луна низко висела над таимничными и амфибными обитателями сквамозного Данвича». Что это значит, а? Я тебя спрашиваю, что это значит?!!! Я скажу, что он, мать его за ногу, хочет сказать. Всего лишь, черт бы его побрал, что луна была почти полная и что все, кто живил в Данвиче, были треклятыми особенными лягушками.
— А как насчет того другого? — спросил Уилф.
— Чего?
— «Сквамозный». Это, по-твоему, что? Сет пожал плечами.
— Понятия не имею, — признался он. — Но он часто это словечко вворачивает.
Снова возникла пауза.
— Я студент, — сказал Бен. — Учусь на металлурга. — Каким-то образом ему удалось допить до конца свою первую пинту «Особого шогготского», которая, как он к немалому, но приятному удивлению обнаружил, была его первым знакомством с алкоголем. — А чем вы, парни, занимаетесь?
— Мы, — серьезно сказал Уилф, — приспешники.
— Великого Ктулху, — с гордостью добавил Сет.
— Да? — сказал Бен. — И что же это подразумевает?
— Моя очередь, — сказал Уилф. — Минутку. — Сходив к барменше, Уилф вернулся еще с тремя пинтами. — Ну, — сказал он, — подразумевает это, формально говоря, в данный момент не так многое. Строго говоря, приспешничанье утомительной службой в горячую пору не назовешь. А все, конечно, потому, что он спит. Ну не совсем спит. Или, если хочешь поточнее, мертв.
— «В своей обители в Затонувшем Р'лайэ мертвый Ктулху видит сны», — вмешался Сет. — Или, как сказал поэт: «Не мертво то, что вечно дремлет…»
— «Но за Странные Вечности Эоны…» — тянул свое нараспев Уилф.
— … а под «странными» он подразумевает «особые», черт бы их побрал…
— Вот именно. Мы тут говорим совсем не о нормальных Зонах.
— «Но за Странные Эоны даже Смерть может умереть». Бен был несколько удивлен, поймав себя на том, что пьет вторую полнотелую пинту «Особого шогготского». На второй пинте вкус вонючего козла почему-то показался менее отвратительным. Еще он с радостью заметил, что ему уже не хочется есть, что истертые ноги перестали болеть и что его собеседники очаровательные умные люди. Правда, он все путается, кто из них Сет, а кто Уилф. Ему не хватало опыта в потреблении алкоголя, чтобы понять, что это один из симптомов второй пинты «Особого шогготского».
— Поэтому с'час, — сказал Сет или, возможно, Уилф, — дела у нас идут ни шатко ни валко. В основном ожидаем.
— И молимся, — сказал Уилф, если это был не Сет.
— И молимся. Но довольно скоро все изменится.
— Да? — переспросил Бен. — И как же?
— Понимаешь, — доверительно сообщил тот, что повыше, — в любой день Великий Ктулху (в настоящий момент временно покойный), то есть наш босс, проснется в своем морском, так сказать, жилище.
— А тогда, — сказал тот, что был поменьше ростом, — он потянется, зевнет, оденется…
— Вероятно, сходит в туалет, я бы ничуть не удивился.
— Может, газеты почитает.
— … и покончив со всем этим, выйдет из океанских глубин и поглотит весь мир без остатка.
Бен счел это невероятно смешным.
— Как «пахарский», — сказал он.
— Вот именно! В точку! Отлично сказано, молодой американский джентльмен! Великий Ктулху сожрет мир, как пахарский, и на тарелке оставит только плевок брэнстонских пикулей.
— Вот эту бурую кучку? — спросил Бен.
Новые знакомые заверили его, что именно ее, и он сходил к стойке еще за тремя кружками «Особого шогготского».
Из последовавшего затем разговора он мало что помнил. Например, что допил свою пинту, и новые знакомые пригласили его на экскурсию по городку, где показывали различные достопримечательности. «Вот тут мы берем в прокат видеокассеты, а то большое здание — Безымянный Храм Запретных Богов, по воскресеньям у нас там благотворительные ярмарки в крипте…»