Невыносимая жажда, обычно сопутствующая сыпному тифу, лишает женщин рассудка. Иные решаются даже пить воду из сточных канав, из дождевых луж, из окружающего лагерь рва. Тогда к тифу присоединяется дизентерия. Сочетание этих двух болезней чаще всего приводит к смерти.
Одновременно ширится малярия.
Те немногие из врачей, которые пытаются оказывать помощь в этих чудовищных условиях, слишком часто бывают обмануты побочными симптомами. Кашель и температуру иные объясняют сильной простудой, в то время как это тиф в соединении с простудой. Тифозные пятна очень трудно отличить от следов укусов и расчесов. Вот врач Гарлицкая, сама тогда уже больная, тайком выбирается из картофелехранилища, чтобы осмотреть больную, запрятанную товарками в темном закуте барака. Кругом полумрак, больная лежит в самом низу, в тени. Гарлицкая осматривает ее живот. Слишком темно. Кто-то приносит огарок свечи. Врач склонилась над больной, ища на ее теле признаки тифа. Вдруг дверь с шумом распахивается, и чей-то шепот: «Надзирательница Хассе» – вспугивает всех. Кто-то успел накинуть на больную одеяло, кто-то, заметив полные мусорные ящики, шепнул:
– Давайте вынесем.
Неизвестно, когда еще выдастся случай ускользнуть с работы и навестить эту больную.
Распространению дизентерии способствуют уборные – бараки с громадными цементными ямами, расположенные у самой проволоки. Длина ям около десяти метров, ширина два метра. Ямы эти с ослизлыми краями всегда полны и всегда открыты. В часы, когда у уборных больше всего народу – перед утренней и после вечерней поверки, – там совершенно темно. Тогда-то со многими больными и случаются неприятности.
Возможно ли в этих условиях остановить эпидемию дизентерии? Можно ли побороть сыпной тиф? К этому прибавьте, что еврейки – а они составляют большинство узниц Биркенау – не имеют права пользоваться больницей. Это тоже способствует эпидемии. Еврейкам доступны два барака: барак живых и барак мертвых – двадцать пятый. Часто видишь, как еврейки несут через весь лагерь своих умирающих товарок. Тащат их в покрытых заскорузлыми пятнами одеялах. Остановятся, опустят свою ношу в грязь и, передохнув, идут дальше. На одеялах и одежде кровь и выделения перемешиваются с грязью.
Барак двадцать пять огражден стеной, ворота в ней всегда заперты. За этими воротами исчезают больные. Им уже не выйти оттуда, лишь их останки вывезут темной ночью. Зато одеяла, белье и одежда умирающих без промедления поступают обратно и вскоре распределяются среди здоровых. Белье окунают в воду и просушивают, одеяла положено пропустить через газовую камеру, но чаще всего обходятся без этого, ими будет укрываться очередная партия прибывших в Биркенау узниц.
Умирающим безразлично, несут ли их в барак двадцать пять, официальный барак смерти, или в амбулаторию, откуда направляют в барак двадцать четыре – там смерть собирает урожай не менее обильный, чем в двадцать пятом.
«Осмотр» в амбулатории упрощен до предела. Торопливо меряют температуру. У кого высокая – оставляют в больнице. Больные без температуры (дизентерия) услышат неизменное: «Аb! In den Block!»[20] – и неизвестно еще, кому удастся избежать смерти: тем, кто перешагнул порог больницы, или тем, кто, «увиливая» от поверки, часами лежит на земле перед бараком.
Вереница тяжелобольных расходится в двух направлениях. И те и другие еле волокут ноги. И тем и другим безразлично, куда идти, лишь бы поскорее приклонить голову, дать отдых измученному телу. Оставленные в больнице идут за женщиной в белом халате. Сестра вводит больных в ближний барак, велит им раздеться, а сама уходит. Опадают лохмотья, обнажая тела, грязные и почище, испещренные точечками укусов, расчесанные, разодранные ногтями до крови. Есть и такие – их немного, – у которых на коже живота и рук проступают красные тифозные пятна. Кругом тихо и пусто – такое в лагере редкость. Правда, сквозь щели в деревянных стенах барака врывается ледяными дуновениями ноябрьский ветер, но холод в лагере настолько привычен, что на это никто не обращает внимания, хотя бледные тела больных постепенно синеют. Голые фигуры склоняются над одеждой и, пользуясь свободной минутой, поспешно осматривают все швы и складки. Время идет. Самая что ни на есть завшивевшая женщина успела уже просмотреть все белье, платье, даже свитер. Осеннее солнце теперь высоко в небе и чуть прогревает южную стену барака. Больные, скорчившись, сели на землю. Что-то из одежды подстелили под себя, остальным кое-как прикрыли спины и ждут. Наконец снаружи раздаются громкие шаги: