К сожалению, произношение священника отвлекало Питера и Дэвида от содержания надгробной речи, которое тоже заслуживало внимания:
– Все вы знали Джека Фуллертона. Все вы, или большинство из вас, так или иначе знали Джека Фуллертона, и поэтому, полагаю, сегодня вы собрались здесь, чтобы вспомнить и помянуть Джека Фуллертона – человека. Которого все мы знали, каждый по-своему. Кто-то по делам, кто-то… не по делам.
Для Джека семья была на первом месте. Думаю, следует об этом сказать, особенно в наше время, когда семья, понятие семьи, возможно, уже не те, что в прежние времена. Но это не относилось к Джеку, нет, никогда не относилось. Для Джека Фуллертона семья была всем. Он родился в семье и создал свою собственную семью, настоящую полноценную семью, которой гордился, гордился по-настоящему. Часто выражал свою гордость.
Если бы Джек был сегодня здесь, что, конечно, невозможно, но если бы он каким-то образом оказался здесь, он, думаю, всё равно гордился бы, да, гордился бы той семьёй, что я вижу здесь, гордился бы своими друзьями, партнёрами, своим положением в мире, который он покинул, после чего все мы обеднели.
Джек был филантропом. Ах, да, это громкое слово означает просто «добрый». Доброе сердце, добрые намерения, добрые поступки по отношению к окружающему миру. Пожертвования Джека столь велики, что им нет счёта. Возможно, они больше, чем многие из вас представляют, поскольку Джек был ещё и скромным человеком – скромным по-своему, в своей личной своеобразной манере, знакомой многим из вас. К примеру, его поддержка телесериала о великих моментах в истории южных штатов, выходящего на общественном телевидении, возможно, не так уж широко известна, как следовало бы, и я хотел бы по мере сил это исправить, что и делаю сейчас.
Говоря от себя: я с огромной и неослабевающей благодарностью вспоминаю щедрость Джека, с которой он откликнулся на сбор пожертвований здесь, в этой церкви, когда у нас возникли проблемы с кровлей, которые некоторые из вас, возможно, помнят. Наиболее наблюдательные из вас. Те дни, когда мы ставили вёдра для сбора воды на скамьи давно миновали, забыты и канули в небытие, и мы благодарны Джеку Фуллертону ничуть не меньше, чем кровельной компании Ди Мартино, которая выполняла работу по починке крыши. Мы были благодарны тогда. Мы благодарны сейчас. Мы храним память о Джеке в нашей… э-э… памяти.
Джек Фуллертон был прозорливым человеком, пришедшим к нам из семьи, богатой прозорливыми людьми, и оставившим после себя, позади, на своём пути ещё больше таких же людей. Прозорливость Джека – это бережно накопленное и щедро распределяющееся богатство, хранимая честь, соблюдаемый закон, и крепкая семья.
И потому мы говорим от всей глубины души: «Прощай, Джек». Все люди стали лучше – женщины и дети, конечно же, тоже – благодаря тому, что знали тебя. Ты обогатил наши жизни во всех смыслах этого слова. Прощай, Джек. Прошу вас склонить головы.[95]
Тротуар перед церковью покрывал бугристый слой окурков. Скорбящие, если тут уместно это слово, с хрустом давя окурки, направлялись к машинам. Многие закуривали в тот же миг, как покидали божий дом.
Третья машина представляла собой блестящий чёрный лимузин, с затемнёнными боковыми окнами. У закрытой задней двери застыл, сложив руки перед собой, шофёр в синем костюме и фуражке, с бесстрастным лицом, прикрытым солнцезащитными очками.
– Питер, – пробормотал Дэвид, пересекая море окурков, – тут явно какая-то ошибка.
– Скоро узнаем, – ответил Питер и решительно двинулся вперёд. Дэвид последовал за ним. Оказавшись возле третьей машины, Питер произнёс, будто был рождён для этого: – Доктора Лумис и Хэймхокер.
Шофёр бросил взгляд на карточку небольшого формата, спрятанную в ладони левой руки.
– Да, сэр, – сказал он и наклонился открыть дверь.
Что ж, неплохо. Питер первым забрался внутрь, Дэвид за ним. В полумраке низкого салона они разглядели просторное заднее сиденье, обтянутое чёрной кожей; напротив, перед перегородкой, отделяющей салон от водительского места – два отдельных чёрных кожаных кресла, обращённых назад. Между ними находилась консоль, отделанная материалом, почти неотличимым от натурального дерева.
Питер предпочёл заднее сиденье, но Дэвид, после того, как шофёр захлопнул за ним дверь автомобиля, скользнул в одно из отдельных кресел, к тому, что со стороны тротуара. Устроившись в нём, Дэвид сказал:
– Я бы на твоём месте не садился сзади, Питер. В этой машине поедет кто-то поважнее нас с тобой.
Питер на мгновение нахмурился, затем пожал плечами.
95
Надеюсь, вы понимаете, что некоторая нескладность речи священника отнюдь не на совести переводчика. Более того, мне пришлось немного смягчить и сгладить корявости оригинала, иначе получалось нечто совсем неудобопонятное, в духе избранных цитат Виталия Кличко.