К барельефу, привязанная на изящной голубой ленточке, прилагалась записка с коротким текстом. При свете лампы Мэри прочла:
Счастлив, что милость, которой ты всех наделяешь,
Отчасти дарована мне.
«Интересно, что именно он хотел этим сказать?» — размышляла она, вновь и вновь перечитывая не очень понятные строки. Щеки ее постепенно начали розоветь, губы тронула счастливая улыбка. И хотя смысл послания оставался не до конца для нее ясен, тем не менее эти две строки со всей очевидностью давали девочке понять, сколь ценна для Ральфа, ибо дарителем барельефа был именно он, их дружба. Может быть, даже больше, чем Мэри могла об этом мечтать.
«Как удачно, что я о нем вспомнила. Вот он, наверное, удивится, когда обнаружит утром мою корзинку в форме лилии с боярышником внутри», — пронеслось у нее в голове.
И он действительно удивился и начал работать куда смелее и вдохновеннее прежнего. Его грела мысль о том, что, глядя на подаренный им слепок, сделанный с ее любимого цветка, Мэри Грант хоть немножечко думает и о нем, Ральфе.
Глава XIX
Хорошие тамплиеры [91]
— Эй, там, на корме! Пора! Поднимайся, лентяй! — крикнул из своей комнаты Фрэнк ранним солнечным утром, когда часы пробили шесть. Скрип кровати и громкий топот босых ног по полу свидетельствовали: сам он уже бодрствует.
— Ладно. Иду, — послышался из соседней комнаты сонный голос Джека.
Он повернулся к краю кровати, словно намеревался спустить ноги на пол, но этим его усилия и завершились. В следующую секунду он уже опять крепко спал. Молодые растущие организмы требуют сна, особенно почему-то у мальчиков, которых так трудно бывает поднять по утрам. Множество матерей расскажут вам об этом.
Фрэнк уже было принялся умываться, когда тишина в комнате брата показалась ему подозрительной. Он заглянул к нему. Джек крепко спал.
— Ну и кто это, интересно, вчера говорил, что, если я разбужу его, он тут же проснется? — усмехнулся Фрэнк.
Подойдя к умывальнику, он смочил водой губку, вернулся с ней к Джеку и с улыбкой сурового, но справедливого палача застыл с ней над спящей жертвой.
Широкие плечи и сильные руки Джека скрывались под одеялом, лицо же во сне выглядело столь по-младенчески умильным, что, окажись сейчас на месте Фрэнка существо женского пола, жестокая экзекуция наверняка была бы заменена какими-нибудь гораздо более мягкими методами. Даже Фрэнк какое-то время стоял в нерешительности. «Я должен это сделать, иначе Джек опоздает на завтрак», — сказал себе юный спартанец [92] и основательно прошелся холодной мокрой губкой по нежно-румяным щекам младшего брата.
— Эй, это нечестно! Оставь меня в покое! — взвыл тот и принялся с такой энергией отбиваться, что губка отлетела в дальний угол комнаты.
— Нечестно? — ретировался на безопасное расстояние Фрэнк. — А по-моему, наоборот. Вчера я пообещал разбудить тебя. Вот я и стараюсь не нарушить своего слова. Ты же любишь, когда люди выполняют обещания, — засмеялся он.
— Я просил просто разбудить меня, а холодной воды на лицо не заказывал, — открыв один глаз и широко зевнув, проговорил обиженно Джек. — Убирайся вместе со своей губкой. Все. Я уже проснулся.
— Только учти: если снова заснешь, у меня на вооружении есть еще один славный способ для вытаскивания младших братьев из кровати, который понравится тебе даже меньше, чем губка. — И Фрэнк, очень довольный собой, отправился умываться.
«Еще секундочку полежу, а потом сделаю славную зарядочку. Это очень бодрит», — подумал Джек, после чего единственный его приоткрытый глаз вновь закрылся, спасаясь от слишком яркого солнечного света, блестящего на металлических прутьях кровати, и наш герой вместо бодрящей зарядки начал досматривать прерванный старшим братом сон. Далее последовало нечто странное. Что именно — Джек спросонья не понял. Одеяло, под которым ему было так тепло и уютно, куда-то девалось. Затем его грубо стащили с кровати, и мгновение спустя он обнаружил себя стоящим в жестяной ванне перед настежь распахнутым окном.
— Нет. Не надо больше холодной воды! — в панике крикнул он старшему брату, который со зверской ухмылкой стоял подле ванны с кувшином, полным ледяной воды наготове. — Я уже проснулся.
— Больше не ляжешь? — Фрэнк схватил подушку и одеяло брата, собираясь их унести.
— Не волнуйся, не лягу. Какое прекрасное утро! — проговорил Джек, решивший пройтись по комнате взад-вперед, чтобы избавиться от остатков сна.
— Поторопился бы лучше. А то не успеешь сделать до завтрака все, что должен. У тебя нет сегодня времени на состязание «за обладание поясом», — сказал Фрэнк, и оба брата дружно расхохотались. Это была их старая и очень веселая домашняя шутка.
Однажды вечером по пути к себе в спальню Фрэнк заглянул к Джеку. Полагая, что младший брат давно спит, он крался тихо, на цыпочках. Каково же было его удивление от представшей перед ним картины: обернутый в полотенце Джек с такой скоростью нарезал по комнате круги, что вскоре упал, тяжело дыша, словно поверженный гладиатор.
— Что ты делаешь? — помог ему встать на ноги Фрэнк.
— Сражаюсь за чемпионский пояс. [93] Ну, как боксеры. И я получил его, — рассмеялся Джек, указывая на золотую цепь от люстры, которая свисала со спинки его кровати.
— Ну-ка, вермишелина, давай запрыгивай в постель, пока окончательно голову не потерял. Ни разу еще не видел, чтобы кто-нибудь добровольно доводил себя до такого состояния.
— Думаешь, я смог бы без тренировок сделать вот так? — спросил Джек, с легкостью крутанув колесо и изящно вскочив после этого на ноги. — Атлетизм требует неустанной работы.
— Ну, пока ты скорее похож на прищепку для белья, чем на Геркулеса, [94] — хохотнул его критически настроенный брат, после чего младший, морщась от головной боли, улегся в кровать.
— Это в прошлом. Больше я этим не занимаюсь. Да и на прищепку я теперь совсем не похож. В плечах, между прочим, стал даже шире тебя. И благодаря моим упражнениям и занятиям спортом бегаю куда лучше, чем ты. Спорим на цент, что сейчас я оденусь быстрее тебя, хотя ты уже начал? — решил посостязаться со своим братом в скорости Джек, зная, как долго тот обычно возится с пуговицами на воротнике.
— Идет, — принял вызов Фрэнк.
И началось. Из комнаты Джека раздалось громкое шебуршание. Фрэнк в своей — громко затопал на месте, трудясь над непокорным крахмальным воротником, в который никак не желала входить проклятая пуговица. Когда он наконец одолел ее, у него все пальцы болели. Джек загремел ботинками, при этом громко насвистывая веселую мелодию. Фрэнк же у себя в это время низким голосом декламировал: «Аrmа virumque саnо, Trojae qui primus ab oris italiam, fato profugus Laviniaque venit litora». [95]
Затем пошли в ход щетки для волос. Этот этап состязания остался за Фрэнком, потому что у Джека на макушке образовался торчащий вихор, с которым тому удалось справиться лишь после обильного смачивания.
— Шевелись, номер два! — задорно выкрикивал Фрэнк, облачаясь в жилет.
— О себе позаботься, Номер Одиннадцать, — буркнул в ответ Джек, расчесывая густые кудри жесткой щеткой. — Ты, кажется, забыл про зубы, — ехидно произнес он, ибо сам успел уже их почистить.
Фрэнк, кинувшись к умывальнику, торопливо справился и с этой задачей, а затем надел на себя пиджак, в то время как Джеку пришлось подбирать с пола свои «сокровища», которые высыпались у него из карманов, когда он надевал свой.
— Попрошу цент, сынок, — требовательно простер к нему руку брат.
— Ты не повесил халат, не открыл окно и не проветрил постель. А мама всегда говорит, что это неотъемлемая часть утренних сборов. За меня ты все уже сделал, мне осталось только вот это. — И Джек с торжествующим видом перекинул свой халат через спинку стула.
91
92
95
«Битвы и мужа пою, кто в Италию первым из Трои — / Роком ведомый беглец — к берегам приплыл Лавинийским»