Десятилетний Лео держал себя в руках, стараясь утешить мать. Она звала его своим ангелом, то и дело крепко прижимая к себе. Он стал свидетелем трагедии, но казалось, будто самое страшное не затронуло мальчика, как бывает с теми, кто оказался в самом центре урагана. Он словно бы достиг новой степени совершенства, а не утратил часть преходящей бренности. Мальчик с тонкими старческими чертами лица и печальным серьезным взглядом вызывал всеобщее восхищение.
Скорбная весть быстро разлетелась по стране, Грета стала прославленной вдовой: многие разделили ее горе. Разумеется, о безвременной кончине Барона Джаза говорили разное: злые языки намекали, что все вполне могло произойти по желанию самого Барона, но верить этим сплетням не было ни малейшего основания. Барон Джаза едва достиг расцвета, жизнь открывалась перед ним новыми горизонтами, и причин для отчаяния у него не было.
«СМЕРТЬ БАРОНА ДЖАЗА» — гласил заголовок одной из крупнейших газет страны, музыкальный критик которой посвятил памяти Гаса Моргана колонку длиной не менее тридцати сантиметров с большой фотографией. Текст прославлял «характерный теплый, лирический тон Барона, который для многих означал джаз по-шведски: сочетание неистовости запада и шведской неторопливости отмечали оригинальный стиль Барона, которому удалось показать общечеловечность музыки…» Заканчивалась статья словами, одновременно раболепными и берущими за душу: «Парнас шведского джаза утратил своего барона, своего крон-принца».
Куртизанка
(Генри Морган, 1961–1963)
В спортклубе «Европа» все только и говорили, что о Матче. Весь Стокгольм, вся Швеция, а то и весь мир в тот день говорили о Матче. Генри Морган, как обычно, насвистывал «Путти-путти» — песенку, которая в то время находилась где-то в середине шведского хит-парада. Стряхнув с ботинок скользкий, тяжелый и мокрый снег, он поздоровался с Виллисом, который вешал новую грушу: старая лопнула.
— Теперь одна надежда на тебя, — сказал Виллис. — Не скоро у нас появится новый чемпион.
— Если вообще появится, — отозвался Генри. — Ингемар не оклемается после такого, ни за что.
Все слушали репортаж с Матча — третьего и последнего боя между Инго и Флойдом, «решающего поединка», как называли эту клоунаду, — по радио; и нокаут в шестом раунде прогремел, как гром среди ясного неба. Флойда дважды укладывали в первом раунде, в шестом и последнем ему тоже досталось. Газеты писали о четвертом бое, но знающие люди понимали, что для Инго возврата нет. Он был слишком умен.
Генри полночи провел перед большим красивым «Филипсом» Лео. Хозяин приемника уснул еще до начала матча: бокс его ничуть не интересовал. Лео любил цветы.
Несмотря на поражение Инго, парни в «Европе» тренировались, как обычно. «Кто станет новым Инго?» — вопрошали афиши, и некоторым только теперь стала ясна суть вопроса. Инго стал старым Инго.
— Давай, давай! — подзадоривал Виллис Генри, облачившегося в спортивную одежду. — За работу! Ты у меня расслабился.
— У меня же школа, — оправдывался Генри.
— Меня твоя школа больше не волнует, — отрезал Виллис. — Придумай что-нибудь получше.
— Придумаю, — отозвался Генри.
Он улыбнулся горделиво и в то же время смущенно и принялся бить по подушкам, которые держал в руках Виллис. Тот всю душу вкладывал в Генри, с самого первого дня почувствовав, что в этом шалопае есть нечто особенное. Генри был прирожденным боксером. Обладая мощной шеей и плечами, он не был слаггером.[18] Ловкость, гибкость, подвижность и фантазия отличали его от «быков». Кроме того, Генри чувствовал ритм. Его отец, Барон Джаза, дружил с Виллисом: не слишком щепетильные владельцы ресторанов обращались за помощью к старому мастеру, когда требовалось поддержать порядок на входе, а Барон Джаза играл во всех ресторанах города. Виллис не очень разбирался в джазе, но когда играл Барон, он не мог не слушать. Это было что-то особенное. Все знали, что Барон из благородного семейства, но в обращении он был прост. Его смерть всех шокировала. Газеты писали о несчастном случае, в иное поверить было нельзя.
18
Слаггер (амер. Slugger) — боксер-силовик, обладающий огромной мощью, но слабый в обороне.