Генри одолела слезливая сентиментальность, ему захотелось уйти прочь из этого бара, который и баром-то нельзя было назвать. Сначала ему захотелось обратно к Туве, и он заказал еще виски, но после виски Генри затосковал по Мод, и это уже было слишком.
Генри-агент, то есть Билл Ярд, не хотел ни с кем говорить, ибо агенту полагается держать язык за зубами. Кто угодно — соблазнительная ли женщина, неприметный ли простачок — мог быть агентом контрразведки. Сила Генри заключалась в его способности выносить правильные суждения о встречных, эта сила неизменно спасала его на протяжение всего изгнания. Генри утверждал, что у него есть особое чутье, которое позволяет ему отличать дурных людей от хороших. Но агенту такое чутье ни к чему: агент должен быть осторожен, бдителен и даже мнителен, а эти свойства Генри были чужды.
Дело было в прокуренном, влажном, сальном баре на Фазаненштрассе. Генри сыграл в бильярд с парнем из Кройцберга. Немец, даром что однорукий, оказался невероятно ловок — его стиль игры не походил ни на что. Для ветерана войны он был слишком молод; историю своего увечья он поведал Генри несколько раз подряд. Ребята основательно набрались.
Его звали Франц в честь героя Деблина — из-за утраченной правой руки. Франц был увлеченным игроком и какое-то время играл в боулинг за одну успешную команду. Осенью пятьдесят седьмого команда отправилась в турне, чтобы сыграть с парой клубов в Амстердаме. Однажды вечером, когда Франц и его друзья тренировались в зале, туда ворвался до смерти перепуганный головорез, за которым гналась полиция. Параноик расстрелял всю команду, одного за другим, но, когда очередь дошла до Франца, тому повезло: пуля застряла в руке, а за выстрелом последовала осечка, которой Франц воспользовался, чтобы ударить маньяка декоративной кеглей, сразив наповал.
— Я сохранил эту кеглю, Билл. Можешь заехать ко мне в гости, я тебе ее покажу.
— Нет уж, спасибо, — отказался Генри. — Избавь меня от этого удовольствия.
Как бы то ни было, Франц легко обыграл Генри в том прокуренном, влажном и сальном баре, получив несколько порций «бира» и «шнапса» за счет Генри. Когда Франц заявил, что Генри должен проставиться дополнительно, парни начали ссориться. Этот однорукий много о себе думает, решил Генри. Франц очень плохо говорил по-английски, что сильно усложняло перебранку.
Снова пошел дождь — настоящий осенний ливень. Он поливал Фазаненштрассе, унося мусор бурными ручьями по канавам к стоку.
У Генри резко испортилось настроение, и он стал браниться пуще прежнего. Назревала драка, и Генри не заметил, как в бар вошла очень красивая женщина лет двадцати пяти, будто бы укрываясь от дождя. Полагаю, так оно все и было.
— Да у тебя пуп на спине, придурок! — кричал Генри на корявом немецком, и этого противник стерпеть не мог.
Человек по имени Франц вылил на голову Генри целый бокал пива и сбежал, полностью сознавая свою вину — ведь затеял ссору именно он. Несколько капель попало на ту самую молодую женщину, которая только что вошла в бар. Генри был пьян и зол, в эту минуту он ненавидел Берлин больше, чем когда-либо, однако нашел в себе силы попросить у дамы прощения.
— It doesn’t matter,[30] — ответила дама.
— Вы говорите по-английски?!
— Я англичанка.
Это полностью меняло дело. Так Генри познакомился с Вереной, ибо даму звали Верена Масгрейв. Он решил, что это случайность.
Генри вновь забрался на барный стул и угостил даму «Рот-Хендл». Спичка, которой он чиркнул о коробок, загорелась с протяжным шипением.
— Много же в этом городе идиотов, — сказал Генри. — Кегля для боулинга…
— Кегля? — переспросила Верена Масгрейв.
Генри пересказал историю об амстердамском головорезе, кегле для боулинга и простреленной руке Франца.
— Не совсем понимаю, — отозвалась Верена.
— И не надо, — разрешил Генри. — Я и сам ничего не понимаю. Он просто врун.
— Сегодня холодно, — произнесла Верена.
— Выпей шнапса, помогает. Или возьми мое пальто, если хочешь.
— Нет, спасибо, — отказалась Верена. — Лучше шнапс.
Дождь припустил с новой силой, и в бар забежала овчарка — отдохнуть и обсохнуть в углу. Бедняга была беспризорной, как и многие другие обитатели этого города.
— Что же ты делаешь в Берлине? — спросил Генри, чьи усталые глаза наконец разглядели юную даму.