– Свиньи выкапывают из земли трюфели. Большой Зелёный – обогащённый уран. Для него это лучший деликатес.
– Да хрен с ним, с деликатесом, и с вашим зелёным чешуйчатым тормозом-переростком. Его можно как-то отвлечь? Я хочу, чтобы он сожрал этого мудака Анубиса. Даже нет, не сожрал, а тщательно пережевал и выплюнул.
Мистер Томас посмотрел на Сэмпл, будто хотел сказать: спустись на землю, девочка. Если ты сидишь в опухоли в мозгу у Большого Зелёного, то не стоит бросать в него камни, когда его понесло.
– Когда он ищет уран, его ничто не остановит.
И Годзиро, похоже, нашёл, что искал. Он извлёк из-под обломков какой-то контейнер размером, по человеческим меркам, с большую комнату, поднёс его ко рту и надавил, как морячок Попай, открывающий банку с консервированным шпинатом. Ему в рот упало что-то серое, с металлическим отливом. Годзиро проглотил свой самый-самый деликатес и уселся на задние лапы с довольным выражением на морде. Буквально через секунду в куполе началось что-то невообразимое. Изображения на всех экранах разом пропали, сменившись пляской безумных красок в лучших традициях кислотного трипа. Молочно-белые стены покрылись сеткой раздувшихся кровеносных сосудов, пульсирующих ядовито-зелёным. Резкий высокочастотный вопль разорвал пространство. Иисус и Сэмпл зажали уши руками, а мистер Томас едва не забился в судорогах – потому что не мог закрыть уши руками за неимением последних. Этот убийственный крик длился, наверное, минуты полторы, а потом резко стих. Мистера Томаса явно подташнивало.
– Ненавижу, когда он жрёт радиоактивные материалы. Наверное, из-за них у него опухоли и развиваются.
Сэмпл, как только немного пришла в себя, сразу же обернулась к Иисусу. Пусть мистер Томас считает её мстительной, нетерпеливой, придурочной и назойливой. Она так ждала этой минуты, что не успокоится, пока не увидит: Анубис своё получил.
– Ладно, он получил своё лакомство, а теперь пусть идёт и займётся делом.
Иисус покачал головой:
– Ничего не получится.
Сэмпл не поняла:
– В каком смысле?
– Боюсь, наш большой и зелёный друг сейчас захочет вздремнуть.
– В каком смысле – вздремнуть?
Мистер Томас, который тоже слегка оклемался, поспешил объяснить:
– Обычно, когда он наестся урана, его клонит в сон. Особенно если уран обогащённый.
– Ему нельзя сейчас засыпать.
Иисус пожал плечами:
– Мы всё равно ничего не можем сделать.
На экранах снова возникло нормальное изображение, и Сэмпл увидела, что Король Ящеров и вправду какой-то вялый и сонный. Зато она сама была на грани истерики.
– А нельзя его как-то взбодрить? Электричеством двинуть… ну, я не знаю.
Иисус опять покачал головой:
– Двинуть-то можно. Но он вряд ли почувствует.
– Вы на экран посмотрите! – Сэмпл указала на центральный экран, на два самолёта, что спускались на крышу, где стоял Анубис со своей свитой. Это были какие-то странные самолёты, в форме луковиц, с короткими, словно обрубленными крыльями и огромными турбинами. Красный с серебряным фюзеляж был оформлен в стиле арт-деко. Выходит, Анубис не такой уж и идиот. Придержал туз в рукаве.
Сэмпл заорала в бессильной ярости:
– Этот мудак сейчас улетит! После всего, что было… – Её голос сорвался. – Он, блядь, улетит!
Джим оглядел ледяную пещеру. Действие опиума прошло, окончательно и безвозвратно. Было холодно; он весь продрог. Дыхание вырывалось из носа облачками пара. Вокруг него громоздились какие-то изломанные ледяные фигуры, напоминавшие струи застывшего водопада, которые надломились под собственным весом, застыли снова и так и остались в глубоких трещинах и разломах – следах некоей давней кинетической агонии. Кажется, именно так выглядит одна из лун Нептуна? Нестабильная настолько, что постоянно растрескивается и крошится, но при этом настолько холодная, что немедленно застывает иглистым шаром из льда. Доктор Укол сидел на выступе в ледяной скале, на высоте футов в двенадцать-четырнадцать от дна пещеры – сидел, положив ногу на ногу, и курил длинную тонкую сигару, дым от которой растекался почти горизонтально в промёрзшем воздухе. У него на плечах и на чёрном цилиндре лежала белая наледь инея.
– Мы сейчас в самом сердце Ада. То есть прежнего Ада. Здесь Люцифер, заключённый в цельную глыбу льда, отбывал наказание после своей достопамятной ссоры с Богом.
Джим огляделся:
– Что-то я его не вижу.
– Я же тебе говорю: так было прежде. Сейчас все по другому.
– А где сейчас Люцифер?
– В казино, вероятно. Режется в покер с Доком Холлидеем.
– Док играет с самим Князем Тьмы?
– Док всегда любил испытать себя.
– Но играть с Сатаной?!
– Вполне в духе старой традиции, n’est-ce pas[59]?
Джим кивнул:
– Да, наверное. Но мне показалось, я видел Дока в том опиумном притоне.
– Док, говорят, обладает способностью находиться сразу в нескольких местах одновременно. Ладно, давай я тебе перечислю альтернативы. – Доктор Укол достал из кармана кожаный портсигар с серебряными застёжками. – Закуришь?
Джим кивнул:
– Почему бы и нет?
Укол бросил Джиму сигару. Тот ловко поймал её на лету и прикурил от огонька, который зажёг у себя на большом пальце. Дым был приятным на вкус, и Джим тихо порадовался про себя, что он не опозорился перед полубогом – не уронил сигару и с первого раза высек из пальца огонь. А тем временем полубог обвёл ледяную пещеру широким жестом, как риелтор, охмуряющий потенциального покупателя.
– Эта пещера могла бы стать твоей крепостью одиночества.
Джим с недоумением взглянул на доктора:
– Ты что, предлагаешь мне записаться в супермены?
– Такой вариант тоже не исключается.
– Это что, пункт первый в длинном списке искушений?
– Ну, не совсем искушений…
– Тогда объясни.
– Всё очень просто. Ты был звездой, потом начал пить, потом сел на иглу – стало быть, ты теперь мой. И я просто пытаюсь придумать, что мне с тобой делать.
– И вроде как примеряешь меня к самым разным мирам, типа, впишусь ли я в этот контекст?
– Вот именно, mon ami.
Глаза у Годзиро закрылись, и центральный экран погас.
Но на боковых экранах было видно, что два самолёта, облетев Короля Ящеров по широкой дуге, уже спускались на крышу дворца, чтобы забрать Анубиса и его свиту. Сэмпл была вне себя от ярости. Она даже ударила кулаком по экрану, когда самолёты стали спускаться. – Нет. Нет. Нет.
Мистер Томас флегматично изрёк:
– Жизнь всегда лотерея, даже в Посмертии.
– Слушай, давай без избитых банальностей, а?
– Невозможно всегда выигрывать.
– Да, блядь, хоть бы раз выиграть.
Иисус отложил в сторону бесполезный теперь пульт и откинулся на спинку дивана. Похоже, он тоже смирился, что Анубис от них уйдёт.
– Жалость к себе – недостойное чувство.
– Да ебись оно в рот. Вам легко говорить. Вас этот урод-психопат не трахал.
Мистер Томас качнул рогами:
– За что мы безмерно ему благодарны.
– И это не вас едва не разорвало на части при взрыве его идиотской бомбы.
Иисус, похоже, обиделся:
– Если б не эта дурацкая бомба, мы бы не встретились.
– Ты это уже говорил.
– Но это же правда.
– Тогда я тоже повторюсь: и какая мне с этого радость? Сижу тут с вами, в этом мудацком костюме…
Мистер Томас обернулся к ней:
– А мне, кстати, нравится твой костюм.
– Вот, бля, ты его и надень. Он совершенно кретинский. Я в нём полуголая. И в нём неудобно. Везде тянет и режет, а эти ублюдочные сапоги вообще не приспособлены для ходьбы.
Пока Сэмпл психовала, матеря злую судьбу, а заодно и Иисуса, и мистера Томаса, мощный храп пробежал дробным эхом по куполу. Для Сэмпл это стало последней каплей.
– Он что, и вправду заснул?!
Иисус сладко зевнул:
– Боюсь, что так.
– Если б ты был настоящим мессией, то что-нибудь сделал. А не сидел бы здесь, в опухоли у него в мозгу, в компании какого-то козла. Иисус Христос, распятый за грехи наши? Да если бы тебе грозило распятие, ты бы сбежал сломя голову. Едва завидев крест и трёх римлян с гвоздями. Только тебя бы и видели.
– Грубость и хамство – ещё более недостойные веши, чем жалость к себе.