Джимми сжал нежную, теплую ручку и, глядя в ее сияющие карие глаза, произнес часть той изумительной речи, которую он придумал по дороге. 4 — На всю жизнь,—сказал он,—навсегда.
Глава VII ДЖИММИ ХИГГИНС ПРЕТЕРПЕВАЕТ НЕПРИЯТНОСТИ
Мировая схватка продолжалась с нарастающим ожесточением. Целое лето немцы обстреливали французские и английские позиции, в то время как англичане сражались на подступах к Константинополю, а итальянцы на подступах к Триесту. Немецкие дирижабли засыпали Лондон
градом бомб, а их подводные лодки топили пассажирские и госпитальные суда. Каждое новое посягательство на нормы международного права вызывало новые протесты со стороны Соединенных Штатов, новую полемику в газетах, в конгрессе и в велосипедной мастерской Кюмме на Джефферсон-стрит.
Впрочем, полемика в велосипедной мастерской носила несколько односторонний характер. Почти все посетители проклинали военную промышленность и открыто злорадствовали, когда происходили какие-нибудь несчастья, вроде пожаров в доках или таинственных взрывов железнодорожных мостов и судов в открытом море. А стоило кому-нибудь хотя бы вскользь упомянуть о том, что целая флотилия кораблей доставляет в Европу снаряды, предназначенные для убийства немецких солдат, как Кюмме, сморщенный, седой старик с шишковатым носом и конусообразной головой, разражался проклятиями, мешая английские слова с немецкими. Направив свой костлявый палец на первого попавшегося слушателя, он заявлял, что немцы, живущие в Америке, не рабы и сумеют защитить свое отечество от коварных британцев и их наемников с Уоллстрита. Он выписывал газету на немецком языке и два-три еженедельника на английском, но тоже пронемецкой ориентации. Он отмечал в газетах и затем прочитывал вслух все, что человеческий ум в силах вспомнить или выдумать с целью опорочить Англию, Францию, Италию, Уолл-стрит и некую нацию, позволяющую Уолл-стриту надувать себя и эксплуатировать.
Добиваясь социальной реформы, многие американцы привыкли смешивать с грязью свою страну и восхвалять социальную систему Германии. Эти взгляды теперь очень пригодились-немецким пропагандистам, а Джимми в свою очередь распространял их всюду, где только мог, и особенно у себя в организации во время собраний. После же собраний Джимми обычно отправлялся с Мейснером в пивную на свидание с Джери Коулменом, попрежнему раздававшим десятидолларовые билеты на печатание антивоенной литературы.
Иногда старого Кюмме навещал его племянник Генрих, высокий красивый молодой человек, говоривший по-английски и одевавшийся гораздо лучше дяди. А потом он и совсем переселился к дядюшке, и тот заявил, что-племянник будет помогать ему в мастерской. Джимми видел, что никакой помощи не требовалось. Да и какая могла быть помощь от такого, как Генрих, который и спицы-то от руля отличить не умеет? Впрочем, хозяину виднее, и Генрих, облачившись в рабочую куртку, просидел несколько недель за конторкой, беседуя вполголоса с какими-то посетителями. Через некоторое время он снова стал выходить и однажды объявил, что получил работу на заводе «Эмпайр».
II
А потом к числу завсегдатаев мастерской прибавился еще один, рабочий-ирландец по фамилии Рейли. Вовремя войны Ирландия представляла собой особую проблему — это было темное пятно на совести союзников, уязвимое место в их броне, слабое звено в цепи их аргументов. И потому появление ирландца привело немцев в восторг.
Этот Рейли зашел в мастерскую починить проколотую шину и разговорился со стариком Кюмме насчет мировых событий. На прощание тог потряс ему руку, похлопал по спине и просил^ заходить еще. И Рейли зачастил. Обыкновенно он вытаскивал из кармана газету «Гиберния»[5], а Кюмме из-под прилавка газету «Германия», и оба часами громили «коварный Альбион», а Джимми, выпрямлявший в это время зубчатку, поднимал время от времени голову и, усмехаясь, приговаривал:
— Так его!
Однажды зимой, когда темнело рано и Джимми работал при электрическом свете, в мастерскую неожиданно вошел Рейли и с таинственным видом отвел его в угол. Действительно ли Джимми так ненавидит войну, как говорит, и готов против нее бороться? Ведь на заводе «Эмпайр» изо дня в день выпускаются тысячи снарядных стаканов, и пойдут они на то, чтобы убивать людей. Забастовку устроить невозможно, поскольку завод наводнен шпионами, рта нельзя раскрыть — сразу выгонят; попытки же со стороны могут окончиться для смельчаков тюрьмой, потому что, как известно, городское управление помещается в жилетном кармане у старика Гренича.