На севере вновь громыхнули большие пушки.
— Что ж, сэр, если оно так и продолжится, вы об этом точно не забудете, — сказал Майк.
Так оно и продолжилось, время от времени. Драгунов и Армстронг без оружия встретились у реки. То была очередь Драгунова переходить на американскую сторону, что он и проделал на моторной лодке. Он не говорил по-английски; Армстронг не знал русского. Общались они на школьном суржике французского и немецкого. Поскольку ни один из них не говорил бегло, они много жестикулировали. Майк мог разобрать через два слова на третье, поскольку его знания французского были не такими свежими, как у Кэлвина Армстронга, а немецкий представлял собой нью-йоркский идиш, тоже далеко не современный.
Он определенно понял, когда Армстронг спросил про артиллерийскую канонаду. Драгунов ответил не сразу, и не на том языке, который американцы поняли бы. Вместо этого он заговорил по-русски с лейтенантом, чья синяя армейская форма и всезнающий вид выдавали в нём сотрудника НКВД. Майк не знал, что означали эти буквы. Он знал, что "сотрудник НКВД", это русское обозначение слова "гбровец".
Удостоверившись, что, раскрыв рот, он не получит взбучку, Драгунов перешёл на франко-немецкий. Он произнёс нечто, что Майку показалось как "народная армия Японской Народной Республики".
Армстронг задал вполне логичный вопрос:
— Эта народная армия состоит из японцев?
— Oui[201], - неохотно ответил Драгунов. Снова переговоры с лейтенантом НКВД. Затем, в основном, по-французски: — Почему бы и нет? Японская Народная Республика иметь необходимо способность защищать себя.
— Защищать себя? От кого? — спросил Армстронг, и это тоже был хороший вопрос.
— Ну, от разжигателей войны и империалистов, aber natürlich[202], - ответил майор Драгунов, переходя на немецкий. — Это враги, от который миролюбивой стране нужна ограда.
— Не думаю, что в Южной Японии ещё осталось много разжигателей войны, — произнёс Армстронг. — Большинство мы убили.
— Может быть вы правы. — В тоне офицера Красной Армии не был ни намёка на то, что он поверил хотя бы одному слову. — Если так, не сомневаюсь, мы будем просто заниматься шагистикой. Но надо быть готовы к любой возможности, не так ли?
Они ещё несколько минут поговорили о других, менее важных вещах. После резкого обмена воинскими приветствиями, майор Драгунов со своим — надзирателем? — вернулись в лодку и отплыли по реке в Северную Японию.
— Вам стоит звякнуть наверх, сэр, — произнёс Майк. — Если там об этом неизвестно, то точно, блин, надо их известить, причём немедленно.
— Вы читаете мои мысли, Салливан, — ответил капитан Армстронг. — Мы кучу времени и крови угробили на то, чтобы размазать японскую армию, а они собирают новую? Святый боже!
— Если у их япошек есть пушки, наши япошки тоже захотят пушки, — сказал Майк. — И каким же образом мы им откажем?
— Хер бы знал. — Капитан Армстронг смотрел вслед лодке с русскими, переплывающей на дальний берег Агано. — Что меня радует, так это то, что ответ буду придумывать не я.
Джо Стил пристально смотрел на Чарли.
— Я ищу способ изложить кое-что важное, — сказал он. — У меня есть замысел, но нет достаточного количества необходимых слов. Слова — это ваша зона ответственности. Возможно, вы подберёте кое-что.
— Буду стараться изо всех сил, господин президент, — произнёс Чарли то, что было надо. Да, Джо Стил получит необходимые ему слова. — В чём замысел? — Он не мог сказать: "Что за охрененная задумка?", не в адрес президента. Потребовалось бы работающее чувство самоиронии, чтобы улыбнуться в ответ. Джо Стил в ответ нахмурился бы.
— Я хочу рассказать о том, как коммунисты давят во всех странах, в которых заполучают власть, как они не позволяют нам восстанавливать эти страны, растерзанные войной на куски, как они хотят только получать обеими руками и ничего не отдавать взамен. — Джо Стил недовольно махнул рукой. — Таков замысел. Но, когда я говорю, как есть, оно звучит неинтересно. Я хочу, чтобы оно звучало настолько важно, как оно есть. Если я смогу убедить людей увидеть всё, как вижу я, возможно, нам не придётся воевать с Россией в ближайшие несколько лет.
Без разницы, насколько сильно Чарли жаждал мира, он видел, как впереди маячила война, как в 1919 году видел любой с открытыми глазами, что Германия совершит очередную попытку, едва соберется с силами. Очень многие видели семена Второй Мировой войны. Чарли вспомнил карикатуру, на которой был изображён плачущий младенец на фоне Версаля, откуда выходила Большая четвёрка Антанты после подписания договора. На подгузнике ребёнка было написано "ПРИЗЫВ 1940 ГОДА". Тот парень попал прямёхонько в точку.