— Ты это к чему?
— Я как будто катаюсь на карусели, — пояснил Чарли.
Жена одарила его озадаченным взглядом, либо тем, что означал, будто он напился.
— Так и есть, — не сдавался он. — По-другому я объяснить не могу. Ты садишься, начинаешь ехать, а затем скорость увеличивается. Ты вращаешься круг за кругом, круг за кругом и круг за кругом.
Эсфирь принялась вращать пальцем напротив уха. Чарли показал ей язык.
— Прости, — сказал она — соврала, насколько ему удалось расслышать. — Но ты говоришь какую-то бессмыслицу.
— Ты не дала мне закончить. Большую часть времени карусель вращается с одинаковой скоростью. Но, когда приходит время, когда твоя группа должна сойти, и сесть другая, карусель останавливается не сразу. Она постепенно замедляется. И, когда ты на ней, ты даже не сразу это замечаешь, поскольку продолжаешь двигаться. Но затем ты начинаешь видеть всё вокруг в замедленном темпе, а не с обычной скоростью, и понимаешь, что происходит. Вот, именно так себя нынче и ощущает Белый Дом.
— О. Ладно, теперь я понимаю, о чём ты, — сказала Эсфирь. — Что ж, мы двадцать лет прожили при Царе-Журавле. Один или два срока при Царе-Чурбане будет не так уж плохо[227]. — Басни Эзопа очень нравились Саре, а затем и Пэту. Чтение басен раз за разом, отложило их в памяти, как Эсфири, так и Чарли.
— Возможно, — сказал Чарли. — Либо, он нанесёт ещё один удар. Какое-то время я считал, это будет "а-кто-это-потерял-Китай?", но сейчас, похоже, он потерял интерес к этой теме.
— Я скажу тебе, что меня пугает, — сказала Эсфирь. — Эйнштейн… умер, а затем и несколько других физиков, про которых Джо Стил думал, что они смолчали… тоже умерли.
— Я помню, — невесело произнёс Чарли.
Эта сдержанная пауза являла собой целую гору смыслов.
— Однако не знаю, обращал ли ты внимание на их имена. Оппенгеймер — еврей, фон Нейман — еврей, Сцилард — еврей. Венгерский еврей, строго говоря, бедолага.
— Энрико Ферми не был евреем, — сказал Чарли.
— Не был, но у него жена была — еврейка, — возразила Эсфирь. Чарли этого не знал. Она продолжила: — В какой-то момент я подумала, что Джо Стил решил, будто Гитлер хорошо придумал, что делать с евреями. В отношении евреев, в смысле.
— Он избавился от этих ребят, потому что обиделся на них, а не потому, что они — евреи. — До того как прийти в Белый Дом, Чарли и представить не мог, что будет так спокойно говорить об убийстве, но так оно и было. А тех физиков не было. Он добавил: — К тому же, капитан Риковер — да, сейчас уже адмирал Риковер — тоже еврей. Как и те ребята, что он вытащил из лагерей. Теллер, Фейнман, Коэн. И не знаю, сколько ещё вредителей.
— Теперь я об этом знаю. А раньше не знала, — сказала Эсфирь. — Они заставили бомбу работать, а потом поджарили всех япошек в том городе. Хотя, представим, что было бы не так. Допустим, Троцкий успел бы первым. Что тогда Джо Стил сделал бы со всеми этими вредителями? Или с теми евреями?
Хороший вопрос, не так ли? Чарли решил, что предпочёл бы не знать ответ, как и Эсфирь. Так гораздо лучше.
— Этого не случилось, — сказал он. — Вот, что тебе следует запомнить. Это всё лишь твои тревоги. Всего этого не случилось.
— Знаю. Но мой народ приехал в Америку, чтобы больше не бояться погромов, как и я, впрочем, — сказала Эсфирь. — Вот, за что держалась Америка — жить, невзирая на то, кто ты. Но именно так не получилось, правда?
— Ой, не знаю. Недавно чистильщик обуви разговаривал с дворником, думая, что я не слышу. — Чарли не сказал, что оба они были цветными — на такой работе, кем они ещё могли быть? Он продолжил: — Один из них сказал: "Эт' Джо Стил сделал для равенства больше, чем любые другие четыре президента, что сможешь вспомнить". "Про что ты говоришь?" — спросил другой. И первый ответил ему: "Он обращается с каждым саусем одинаково — как с ниггером".
Эсфирь рассмеялась и одновременно выглядела ошеломлённой.
— Ужас какой!
— Именно так, — согласился Чарли. — Что на обед?
Майк вошёл в классную комнату с обычной смесью возбуждения и страха. Он предполагал, что то же самое испытывали актёры, когда поднимался занавес. Ему оказали лучший приём, чем обычно получали актёры. Все дети в помещении вскочили на ноги, поклонились и хором произнесли:
— Konichiwa, Sensei-san! — Затем повторили ту же фразу, но по-английски: — Доброе утро, учитель!
Когда Майк кланялся в ответ, делал он это не так низко, как они. Они всего лишь ученики средней школы, а он взрослый мужчина. Он не уловил всех деталей того, как японцы кланялись друг другу; он гадал, смог ли это сделать хоть один иностранец. Но общие представления у него имелись, и ему прощались промахи, поскольку он и был иностранцем, лучшего от него не ожидалось. Как и в случае с трёхлапым танцующим медведем, удивительно было, что у него вообще получилось хоть что-то, а не то, что получилось хорошо.
227
Эзоп, басня N 44. У нас более известна в переложении И.А.Крылова "Лягушки, просящие Царя"