Когда одним тёплым весенним днём Чарли вошёл внутрь, Гарнер приветствовал его словами:
— Эй, да это же Чарли Салливан! Как дела в реальном мире, Салливан? — Из его сигареты тянулась тонкая струйка дыма. Полная пепельница перед ним свидетельствовала о том, что он какое-то время уже провёл здесь. Как и пустые стаканы.
— В реальном мире? Это где такое? Я работаю в Белом Доме, — сказал Чарли, затем обратился к бармену: — «Уайлд Тёрки» со льдом, пожалуйста.
— Сию минуту, сэ', - ответил негр.
Чарли протянул через стойку полдоллара и дайм. После войны цены выросли; снизить их не мог даже Джо Стил, как Кнуд Великий[217] не мог сдержать прилив.
Гарнер пыхнул сигаретой, хмыкнул и пыхнул снова.
— Чёрт, а то я не знал. Будь я проклят, чтобы помнить, когда я последний раз туда заходил. Джо Стил не желает видеть меня рядом. Я — бедный родственник. Я его смущаю.
— Если бы вы его смущали, он не вносил бы вас в бюллетень каждые четыре года, — сказал Чарли.
Он не считал это какой-то проблемой. Необходимость иметь вице-президента напоминала президенту о его собственной смертности. В нынешние дни само тело Джо Стила напоминало ему об этом. Чтобы усиливать это напоминание, Джон Нэнс Гарнер ему не требовался.
— Сынок, единственная причина, почему я до сих пор здесь, заключается в том, что я не гоню волну, — сказал Гарнер.
Это была одна причина; Чарли не считал, что она такая единственная. Вице-президент продолжил:
— Если он отправит меня обратно пастись в Ювалде[218], я не расстроюсь, ни капельки.
— Ой, да ладно вам. Никогда не поверю, — сказал Чарли. — Вы находились в Вашингтоне задолго до того, как присоединились к Джо Стилу. Вам, должно быть, нравится здесь, по крайней мере, вы привыкли.
— Ну, ладно, привык. — Гарнер скорчил гримасу. — Впрочем, это не означает, что мне нравится.
— Лады. Разумеется.
Чарли не намеревался с ним спорить. Если бы он начал активно возражать, Гарнер взбесился бы. Он допил стакан и поднял указательный палец, давая понять, что ему нужна добавка.
Гарнер тоже взял ещё один стакан. После такого количества, чего стоит ещё один? Когда вице-президент умрёт, если вообще умрёт, его печень следует пожертвовать Смитсоновскому институту. Это народное достояние, если не народный памятник.
— За ещё один срок, — произнёс Гарнер и сентиментально вздохнул. — А затем, наверное, ещё за один, и ещё за один после того.
Судя по тону сказанного, он, скорее говорил о сроке в трудовом лагере, нежели о второй по важности должности в стране.
Однако разница между самой важной и второй по важности ступенью, была в политике гораздо заметнее, чем в спорте. Чарли был уверен, что мог бы перечислить всех победителей Мировой серии по бейсболу с 1903 года до прошлого октября. Насчёт проигравших команд он не был столь уверен. А кто был бы?
Впрочем, разница между президентом и вице-президентом не была такой же, как между победителем и проигравшим. Это была разница между победой и неучастием в игре. Джо Стил мог отдавать приказы двум третям мира. Джон Нэнс Гарнер мог приказать…. налить ему ещё бурбона. И он приказывал.
В голове Чарли звучал Шекспир, как мог звучать только Шекспир.
Цитировать вслух он не стал, хотя, знал, что если бы сделал это, Гарнер опознал бы цитату. Любого, кто получал образование в небольшом техасском городке на рубеже веков, окунали в Шекспира точно так же, как окунают чайный пакетик в кипяток.
Не успел Чарли сказать хоть что-нибудь, как Гарнер продолжил:
— Знаете, я никогда не предполагал, что так долго просижу на этой должности. Когда я сказал, что буду выдвигаться, то думал, что будет один срок, ну, два, и всё. Джо Стил проиграет, или не пойдёт на третий срок, или чёрт его знает, что ещё. Показатель моих знаний, не так ли? То, что я с тех пор повидал… — Он покачал крупной головой. — В смысле, то, что я повидал за всю свою жизнь. Я родился через три с половиной года после окончания Войны Штатов. Осталось не так уж много людей, кто мог бы об этом заявить.
— Нет, немного. — Чарли ухмыльнулся ему. — В основном, это те, кто называют ту войну Гражданской.
217
Кнуд Великий (994/995-1035) — король Дании, Англии и Норвегии. По легенде, он, устав от лести и подхалимства придворных, когда один из них сказал, что король мог бы требовать покорности у моря, высек море плетью, дабы оно отступило, показав, что не всё в силах королей.