Размышлял он тихо, либо наедине с собой, либо вместе с Эсфирью. Ничего из этих размышлений не было явлено на свет в мозговых штурмах с другими репортёрами, или в беседах с большими шишками, о которых они писали. Даже щедрые дозы бурбона не развязали ему язык. Чарли заметил, что далеко не он один не высказывает всё, что приходит ему на ум. Время было тревожное. Кажется, все вокруг пытались пройти по яичной скорлупе и не раздавить её.
Чарли также не интересовался тем, что слышал или читал Майк. Тот, конечно, мог и сам до чего-то додуматься, но Чарли не собирался подкидывать ему идей. Небольшая, но очень шумная часть прессы ненавидела Джо Стила и всё, что он делал. Для них Майк представал героем, который раскрывал секреты и срывал покровы с тайных заговоров.
Сторонники Джо Стила заклеймили Майка злобным лживым скунсом. Можно было решить, что они прислушиваются к Винсу Скрябину, или типа того. Но подавляющее большинство американцев не обратили никакого внимания на имя Майк Салливан. Времена оставались суровыми. Люди пытались жить день за днём и не беспокоились ни о чём, помимо ужина во вторник или ежемесячной платы за жильё.
Генеральным прокурором был не скупящийся на жёсткие речи поляк из Чикаго по имени Энди Вышински. Он не стеснялся браться за громкие дела. Он состоял в группе юристов, которая пыталась обвинить Белву Гертнер в убийстве любовника. Белву не только оправдали, одна журналистка даже написала о ней популярную постановку[69]. Вышински прокомментировал вердикт словами: «Жюри присяжных — полные идиоты».
Всё, что Чарли видел, говорило, что Вышински был прав, даже если провал и не вызвал симпатий к нему со стороны читательниц слезливых дамских романов[70]. Он не был человеком, который вызывает к себе симпатии. Это был крупный мужчина, лицо которого было похоже на сжатый кулак. Подобно Винсу Скрябину и самому Джо Стилу, таких людей, как он, никому не хотелось бесить.
Он кое-чему научился из того процесса Ревущих Двадцатых. Тогда обвинение позволило защите самой писать сценарий. Обвинение считало, что у них на руках дело, которое можно закрыть за один день. По факту, так оно было, но адвокат Белвы не дал её закрыть.
На этот раз Вышински выкатил тяжёлую артиллерию ещё до того, как были выбраны военные судьи. Он слил газетчикам всё, что имел. И у него имелось, чего слить. Шифровки, летавшие туда-сюда между Берлином и Вашингтоном. Письма на немецком на бланках со свастиками и неразборчивыми подписями генералов. Пачки украшенных свастикой рейхсмарок, некоторые ещё даже в банковской упаковке с немецкими надписями готическим шрифтом. Банковские переводы, демонстрирующие конвертацию рейхсмарок в доллары. Только самый добротный материал.
Как и весь остальной пресс-корпус Вашингтона, Чарли писал статьи по материалу, который слил Вышински. Внутри своего сообщества, репортёры были довольно скептичны.
— В настоящем суде большую часть этого дерьма даже к делу не присовокупили бы, — сказал тот, кто много писал по уголовной тематике. — Но, в военном трибунале, кто ж знает-то, блин?
— А почему это не настоящий суд? — спросил другой журналист. — Типа, они боятся, что проиграли бы, если бы пошли в него?
— Тут дело не только в этом, — сказал Чарли. — Во время Гражданской войны дела о госизмене велись в военном трибунале, поэтому есть прецедент.
Другой репортёр взглянул на Чарли.
— А ты шаришь. Ты, что, в школе учительским подпевалой был? Это, значит, только твой этот самый братец всё напрашивается на розги, ага.
— Слышь, Билл, на хуй иди, — сказа Чарли. — Считаешь меня учительским подпевалой, давай, выйдем и разберёмся.
Билл начал подниматься с барного стула. Другой репортёр взял его за руку.
— Полегче, Чарли свой.
— Никто не может быть своим, когда пишет хорошее об этом лживом как-его-там в Белом Доме, если вы меня спросите, — сказал Билл.
— А тебя вообще кто-то спрашивает? Сядь и выпей ещё. Похоже, тебе как раз надо.
Чарли тоже показалось, что выпить ещё — неплохая мысль. Так часто бывало. Допив до середины, он сказал:
— Даже, если будет военный трибунал, считаю, будет интересно. Им придётся допустить прессу. Если прессу допустят, им придётся дать выступить адвокатам судей и сказать своё слово. А когда они так сделают — приём ставок завершён, матч начинается. Эти ребята сами были адвокатами, до того, как стать судьями. Шансы пятьдесят на пятьдесят, выболтать себе свободу.
69
Речь о мюзикле Морен Д. Уоткинс «Чикаго». Оправдание певицы из кабаре Б. Гартнер является одним из примеров эффективной работы адвокатов, направленной на убеждение жюри присяжных в отсутствии прямых доказательств вины обвиняемого. Несмотря на откровенно аморальный образ жизни, Б. Гартнер стала в те времена «знаменем» феминистского движения
70
В довоенные времена дамские романы в США были в основном не любовными, а нравоучительными, и их читательницы просто обязаны были поддержать борца за общественную мораль против вечно пьяной проститутки из кабаре, которая якобы не помнила, как оказалась у себя в квартире в покрытой чужой кровью одежде. Последний гвоздь в гроб викторианской идиллии в США забьёт послевоенная публикация «Любовника леди Чаттерлей», запрещённого цензурой в 1929 году, после чего дамское чтиво приобрело свой современный вид.