Гитлер визжал по поводу «польского коридора» точно так же, как годом ранее он визжал по поводу Судетской области. Он должен принадлежать Германии. Там до сих пор жили немцы. Поляки плохо с ними обращаются. Следовательно, «коридор» должен быть возвращён Рейху.
Годом ранее, он уже впарил Англии и Франции такой же гнилой товар. В этот раз они на него не поведутся. После того, как он проглотил Богемию и Моравию, заверяя, что больше никогда так поступать не будет, они больше не поверят ни единому его слову. Гитлеру было сказано, что если он вторгнется в Польшу, начнётся война.
Впрочем, особой охоты они тоже не проявляли. В войне против кайзера русские вынесли на себе изрядную часть потерь Антанты. Франция и Англия снова хотели иметь Россию на своей стороне, будь она хоть краснее красного. Они посылали делегации в Москву с целью уболтать Троцкого лечь с ними в одну постель.
Для Чарли Троцкий всегда казался похожим на лиса, с его каштановыми волосами, понимающим взглядом, острым носом и заострённой бородкой. Он слушал, что говорили французские и английские дипломатические и военные посланники, а также то, чего они не говорили, либо не могли сказать. Он слушал, не давал никаких обещаний, и ждал, выясняя, что скажут все остальные.
Когда же он выяснил… В самом начале последней недели августа в Берлин из Москвы вылетел Максим Литвинов. Еврей, правивший коммунистической Россией, отправил своего комиссара по иностранным делам, тоже еврея, в мировую столицу антисемитизма. Литвинов и Риббентроп принялись совещаться. Буквально на следующий день, в присутствии сиявшего на заднем плане Адольфа Гитлера, они подписали пакт о ненападении и обширнейший торговый договор.
Эта новость рванула бомбой в Париже, Лондоне… и в Варшаве. Что бы ни задумали русские, сражаться за то, чтобы удержать Германию подальше от Польши они не будут. В отличие от нацистов, русские не считали поляков «унтерменшами»[145]. Однако независимая Польша оскорбляла Москву почти в такой же степени, как она бесила Берлин.
Лазар Каган оказался первым важным помощником, к которому бросился Чарли, когда о новости стало известно.
— Что мы будем с этим делать? — спросил его Чарли, чувствуя себя взбудораженным журналистом. — Что мы можем сделать?
— Я не знаю. — Судя по голосу, Каган был столь же шокирован, что и Чарли.
Когда Чарли осознал, что этот грузный округлый мужчина тоже оказался застигнут врасплох, внутренне он расслабился. Эта новость оказалась слишком крупной не только для него. Она оказалась крупной для всех вокруг. Спустя мгновение, Каган продолжил:
— Похоже, Соединённые Штаты не могут сделать ничего, кроме как сказать Франции и Англии хвататься за оружие. Мы слишком далеки от того, чтобы каким-либо образом влиять на Германию и Россию.
— Полагаю, так. — Чарли задумался, затем произнёс: — Вы виделись с боссом?
— Да, я виделся с ним. — Каган изобразил кивок. — Он… не очень рад.
Эта фраза была самым большим преуменьшением из когда-либо существовавших, пока не найдешь ещё более крупного, чтобы приколоть его булавкой в энтомологическую коллекцию. И, насколько мог судить Чарли, в ближайшее время таких не появится. Два мировых лидера, которых Джо Стил презирал сильнее всех прочих, внезапно, нашли общий язык. Чарли сумел подобрать ещё один вопрос:
— Сколько, по его мнению, осталось Польше?
— Несколько дней, не недель — дней, — ответил Каган. — Поляки утверждают, что будут сражаться. Вопрос в том, насколько успешно у них получится. У них под ружьём много народу — намного больше, чем у нас. Возможно, Гитлер откусил больше, чем способен проглотить. Возможно. — Говорил он так, словно пытался убедить самого себя, но получалось у него неважно.
— Ладно. Спасибо… наверное.
Чарли вернулся к себе в кабинет и написал заявление, в котором осуждал нацистов и «красных» за договор, «очевидно, направленный на государство, расположенное между ними», и в котором выражалась надежда на то, что оставшиеся европейские демократические страны «останутся верны своим декларативным обязательствам».
Когда той же ночью Джо Стил выступил по радио, фразы Чарли он оставил без изменений. Слушая его, Чарли испытал удовлетворение, смешанное со страхом. Джо Стил воспринимался, как врач, стоявший у больничной палаты, и беседовавший с родственниками безнадёжного пациента.
Однако Сара ухмылялась и колотила по кофейному столику Тряпичной Энни[146]. Чарли следил, чтобы она не стукнула себя ею по голове — девочке не было ещё и полутора лет, она даже толком не умела ходить. Она также не знала, что происходило по ту сторону Атлантики. А даже если бы и знала, ей до этого не было никакого дела.