Мамерто тоже получил свой участок — пятнадцать мансан отличной плодородной земли, совершенно бесплатно и в вечное пользование. Долго ни он сам, ни его жена Каталина не могли освоиться со своим счастьем. Да и страшновато было: падре Теодосио сказал, что небесная кара испепелит всякого, кто осмелится работать на украденной у хозяев земле. Правда, потом из Коатльтенанго приехал учитель дон Мигель и напомнил новым землевладельцам, что падре обещал те же небесные кары тем, кто осмелится вступить в синдикат, — а пока что они все живы и здоровы. Это успокоило Мамерто, а работа на собственной земле очень скоро и вовсе излечила его от страха перед небесными карами…
В этот вечер к Мамерто пришли двое приятелей — дон Чус и дон Анаклёто, когда-то работавшие вместе с ним в «Грано-де-Оро» и теперь ставшие его соседям «по участкам. Дон Анаклёто днем вернулся из Эскинтлы с хорошей новостью: цены на кофе нового урожая поднялись до пятидесяти трех долларов за квинтал.
— Скажи ты, Мамерто, а ведь скупщик из «Магдалены» предлагал по тридцать семь, и то говорил, что это самая последняя цена и выше никто не даст, — сказал дон Чус. — Может, он сам не знал, а, Мамерто?
— Как ему не знать! — негромко отозвался тот. — Хотел надуть, вот чего он хотел.
— Это они умеют, — согласился Чус. — Хороши бы мы были, если бы послушались.
— Не говори…
Они помолчали. С ближних холмов, мягкие очертания которых уже расплывались в вечернем сумраке, тянуло свежестью. Дон Анаклето достал из кармана пачку купленных в городе сигарет, угостил приятелей.
— Знаете, кто мне там встретился? — сказал он. — Старый Куике вместе с Тибурсио Асейтуно, помнишь, Чус? Они еще работали на финке[18] вместе с другими индейцами, а после получили участки в Кебрада-дель-Манадеро.
— Как не помнить старого Куике, еще бы! Интересно, сколько они этот год сняли… в Кебрада можно взять хороший урожай. Они что, продавать туда приехали?
— Где там продавать, они привезли в командансию[19] оружие. Нашли много оружия, в двух местах.
— Возле Коатльтенанго третьего дня тоже нашли, — кивнул Мамерто, сплюнув и растирая плевок босой пяткой. — Целую связку. А индейцы много нашли?
— Похоже, что много. Асейтуно говорит, пять раз по десять и еще четыре. Такие, говорит, маленькие ружья, что стреляют быстро и помногу.
— Пулеметы, — определил дон Чус, в молодости отбывавший воинскую повинность. — Маленькие новые пулеметы, как у полиции. Опасная штука. В мое время таких не было.
— Чего теперь не придумают!
— Это уж будь спокоен.
— Асейтуно говорит, что молодой Гарсиа с финки «Эль-Прогресо» предлагал за оружие большие деньги — чтобы не сдавали в командансию. Большие деньги, говорит Асетуйно. В золотых песо.
Мамерто курил, осторожно держа в негнущихся пальцах непривычно маленькую сигарету.
— Зачем это господам понадобилось оружие, хотел бы я знать? — сказал он.
— Может, для охоты?
— Кто станет охотиться с пулеметом, ты шутишь! Для охоты нужна хорошая эскопета,[20] ничего другого для охоты не нужно.
— У господ все не как у людей. А вообще-то, если идешь на пуму или на ягуара, то пулемет не помешает. Господа хотят, чтобы все было наверняка. Это уж всегда так.
— А может, они боятся?
— Кто?
— Господа, кто же еще!
— А чего им бояться?
— Падре говорил, что индейцы и кумунисты хотят их перерезать и забрать всю землю. Землю и женщин, а самих убить.
— Не верю я, чтобы он так говорил. Сроду индейцы никого не убивали. А что это за кумунисты?
— Это такие, в городе, — неопределенно объяснил Анаклето. — Которые умеют читать. И вообще механики.
— Что ты знаешь! — сказал дон Чус. — Учитель в Коатльтенанго тоже кумунист. Что он, механик? Кумунисты были за аграрную реформу, если хочешь знать. А на что она механикам? Она нужна тем, кто живет землей.
— Господам — нет, — заметил Мамерто. — А они тоже живут землей.
— Землей… Потом нашим, вот чем они живут! Жили, сейчас-то уже нет. Но и сейчас они сами не работают.
— Не верю я, чтобы индейцы собирались их убивать, — сказал Мамерто. — Не мог падре этого говорить.
— Вот говорил.
— Сроду индейцы никого не убивали.
— Может, это-то и плохо.
— Грех так говорить, — покачал головой Мамерто. — Большой и тяжкий грех. Никто не может убивать никого.
— Что ты понимаешь а грехах! Это пускай кура[21] разбирается, грех или не грех.