Экс-комм пришла к выводу, что только реальная возможность немедленного вторжения могла это остановить — Кеннеди предпочитал называть это «карантином», тем самым избежав определенных проблем с международным правом. Введенное жесткое эмбарго в отношении советских военных кораблей на Кубе доказывало, что правительство США действовало верно и, возможно, побудило русских убрать ракеты, что они смогли сделать с минимальной потерей авторитета. Если бы они твердо продолжали придерживаться своей позиции, то вторжение было бы предпринято. Кеннеди принял эту рекомендацию 20 октября, и немедленно началась политическая, дипломатическая, военная и морская подготовка. Столь большая активность не могла быть скрыта от репортеров тех немногих газет, которые поняли, что это означает, но их убедили хранить молчание, воззвав к их патриотизму. Все, что знал американский народ, — это то, что президент неожиданно отошел от дел, связанных с предвыборной кампанией (выборы в конгресс шли полным ходом) из-за простуды и что он обратится к народу по телевидению вечером в понедельник 22 октября. Шел седьмой день кризиса.
Это была самая важная речь в его жизни, хорошо исполненная. Язык был лишен литературных украшений: вопрос был для этого слишком серьезен. Как всегда, Соренсен набросал речь и затем пересмотрел в свете других предложений, но основным редактором был сам Кеннеди, внеся дюжину поправок, некоторые из них — довольно большие (для короткой речи) и существенные[218]. Окончательный вариант обладал прямотой, краткостью и касался сути дела, в речи говорилось о серьезной опасности, которая неожиданно возникла, о лжи со стороны Советов, о том, что намеревается делать администрация и как она надеется, что Советы все же передумают. Единственной фальшивой нотой было обращение к «захваченному кубинскому народу», который ввели в заблуждение. В основном обращение было адресовано к народу Соединенных Штатов: «Дорога, которую мы сейчас выбрали, полна опасности, как и другие, но она соответствует нашему характеру, смелости нации и нашим намерениям по всему миру. Цена свободы всегда была высока — но американцы всегда ее платили. Дорога, которую нам никогда не надо избирать, — это подчинение»[219]. Речь сплотила американцев; возможно, это не было неожиданностью, учитывая, как сильно Кеннеди акцентировал внимание на нужных понятиях — «свобода», «подчинение», «мир»; его искренность — «правительство чувствует себя обязанным рассказать вам об этом кризисе во всех деталях»[220] — также произвела впечатление; он также воззвал к жертвенности и самодисциплине. Вера граждан в свою страну и ее институты, включая президентство, все еще была сильна: двадцать один год войны и «холодная война» научили их, чего можно ожидать и как себя вести в подобных экстренных ситуациях. Короче говоря, они успешно вышли из кризиса. Они испытывали некоторое беспокойство, а иногда даже были в панике, но большинство приняло президентский выбор и решило привести русских в замешательство. Возможно, они не могли полностью осознать, насколько опасна была ситуация, но, несомненно, ими руководил патриотизм: Кеннеди предупредил их об опасности, и средства на оборону резко возросли, став самыми большими за все время его президентства. К этому кризису готовились. Но здесь примешивался и другой фактор. Той осенью журналисты и политики возбуждали агитацию по кубинскому вопросу по всей стране, волна чувств народа, отчасти выразившаяся в письмах, посланных в газеты, была сильна, как ни по одному международному вопросу. Ракетный кризис сработал как предохранительный клапан для потока эмоций: Кеннеди наконец действовал. В каком-то смысле это было платой за его беспокойство о Кастро.
Реакция из-за рубежа была более смешанной. Гарольд Макмиллан сразу же высказался: «Сегодня американцы могут понять, как мы здесь, в Англии, жили в течение последних нескольких лет»[221]. Британское общественное мнение разделилось (односторонняя агитация достигла своего апогея) и, соединенное с естественным беспокойством, в результате придало скептицизма по отношению к заявлениям американцев. Но британское правительство твердо стояло на своих позициях; более ясно высказалось французское правительство, хотя антиамериканские настроения сильно давали о себе знать: так же поступила и Западная Германия, искусная дипломатия США сплотила Организацию американских штатов, чтобы придать легитимность карантину; Эдлей Стивенсон успешно изобличил Советский Союз перед ООН. Возможно, все это не имело большого значения. Все ложилось под ответственность советского правительства: и по меньшей мере неделю это оставалось нерешенным. В Вашингтоне нервы были натянуты сильно.
Казалось, в Москве они были напряжены еще сильнее. Хрущев, виртуоз ложных ультиматумов, обезумел, увидев, к чему идет дело. Игрок зашел в своем блефе слишком далеко, и теперь его призвали к ответу. Он не осмелился поднимать ставки (это важно, если вспомнить, что в продолжение всего кризиса Соединенные Штаты никогда не грозили использовать ядерное оружие), но вряд ли бы выдержал унижение от пережитого поражения. Казалось, он был искренне изумлен — и в равной мере рассержен и озадачен — действиями Кеннеди. Несомненно, он убедился, наряду с другими ошибками, в том, насколько неправильно было уверовать в свою пропаганду. Но, терзаясь, он не мог избежать выбора, к которому его побуждали Соединенные Штаты. Покуда был велик риск войны и вторжения США на Кубу, что он стремился предотвратить в первую очередь, карантин следовало продолжить; все советские корабли, несущие ядерное оружие, должны были вернуться домой, и в среду 24 октября (на девятый день кризиса) был дан сигнал начать. «Мы предпочли действовать око за око, — сказал Дин Раск, — в то время как другие предпочли закрыть на это глаза»[222].
Чем дальше — тем больше. Но основной задачей было убрать с Кубы уже размещенные ракеты, и это бы сделало поражение Советского Союза еще более ощутимым. И на это было отпущено очень мало времени. Правительство США решило, что они будут убраны до того, как их приведут в рабочее состояние. Работа в местах расположения ракет шла лихорадочно, как отметил Кеннеди в своем заявлении в пятницу 26 октября: «Эта деятельность со всей очевидностью направлена на достижение полной боевой готовности со всей возможной быстротой»[223]. Это следовало остановить, в противном случае Соединенным Штатам пришлось бы послать туда свои войска: самое позднее, в понедельник 29 октября, как порекомендовал объединенный комитет начальников штабов[224]. Затягивание таило в себе и другую опасность — опасность выхода ситуации из-под контроля высшего командования другой стороны. Кеннеди отдал приказ посадить все У-2 кроме тех, которые наблюдали за Кубой, но в субботу один из самолетов, базировавшихся на Аляске, не только взлетел, но и вторгся в советское воздушное пространство над Сибирью. «Всегда найдется какой-нибудь сукин сын, который не понимает слов», — сказал Кеннеди[225]; Советы тоже не приняли этот полет за начало атаки, и в тот же день другой У-2 был сбит над Кубой ракетой типа «земля-воздух»; местное советское командование действовало по своему усмотрению (с сердечного одобрения Фиделя Кастро) в случае, если бы американцы предприняли неожиданную атаку (Москва была разгневана)[226]. Было ясно, что если Кеннеди и Хрущев сохранят контроль над кризисом, то все сразу же закончится.
К счастью, теперь стало ясно, на каких условиях это могло закончиться. Ракеты пришлось бы убрать; в свою очередь, Соединенные Штаты согласились бы не вторгаться на Кубу. Они не считали, что именно так все и будет, поэтому уступка была незначительна, но применение ими военной силы, понятно, насторожило Советы; публичный отказ Кеннеди от любого подобного проекта значительно укреплял международные связи. Из сверхсекретных переговоров между Бобби Кеннеди и советским послом также стало ясно, что ракеты «Юпитер» в Турции, стоящие возле советских границ, к чему Хрущев столь часто апеллировал, будут убраны, так как их сравнение с ракетами на Кубе было весьма прозрачным. Администрация Кеннеди была более чем готова пойти на эту уступку, опасаясь, что в противном случае Хрущев предпримет еще какие-нибудь действия против Западного Берлина; кроме того, ракеты были технически устаревшими и должны были быть убраны тем более, чтобы это не побуждало Турцию долго оставлять их в качестве основного оружия. Чувствительность турок следовало по возможности уважать (хотя президент был готов обойти ее своим вниманием, если бы мог, несмотря на то, какой бы вред это ни нанесло доверию Европы к Америке)[227]. К счастью, русские приняли само предложение и необходимость соблюдать секретность. Кеннеди опубликовал свои официальные тезисы 27 октября; Хрущев услышал их по радио на следующий день. Кеннеди сделал публичное заявление, и кризис неожиданно закончился. Ракеты были убраны в течение следующих нескольких недель.
222
Дин Раск. Как я это видел. Нью-Йорк, Нортон, 1990. С. 237. Раск объясняет, что эта известная фраза пришла из игры, в которую он, бывало, играл в Джоржии: «Мы становились в двух шагах друг от друга и пристально смотрели в глаза. Кто первый моргнет — тот проиграл. В этой игре не так-то просто победить».