Мало-помалу тишина и неизвестность сделались невыносимыми, и тогда Юргис встал и забарабанил в дверь. Явился хозяин, зевая и протирая глаза. Его заведение было открыто всю ночь, и он урывками дремал за стойкой.
— Я хочу пойти домой, — сказал Юргис. — Я боюсь за жену — я не могу больше ждать.
— Какого же черта ты не сказал об этом раньше? — рассердился хозяин. — Я думал, что тебе некуда идти.
Юргис вышел. Было четыре часа утра, и все тонуло в непроглядной тьме. Земля была покрыта свежевыпавшим снегом, и сверху продолжали падать густые хлопья. Юргис бегом направился к дому Анели.
В кухонном окне горел свет, и занавески были отдернуты. Дверь была отперта, и Юргис вошел.
Анеля, Мария и остальные женщины по-прежнему теснились вокруг печки. Юргис заметил несколько новых лиц и заметил также, что в доме воцарилась тишина.
— Ну что? — спросил он.
Никто не ответил. Сидевшие только повернули к нему бледные лица. Он крикнул снова:
— Ну что же?
Тогда при свете коптящей лампы он увидел, как Мария, сидевшая ближе к нему, медленно покачала головой.
— Нет еще, — сказала она.
— Нет еще? — в ужасе повторил за ней Юргис.
Мария снова покачала головой. Бедняга окаменел.
— Я не слышу ее, — прошептал он.
— Она давно уже успокоилась.
Снова наступило молчание, прерванное вдруг голосом с чердака:
— Эй, вы там!
Несколько женщин бросились в соседнюю комнату, а Мария подбежала к Юргису.
— Подожди здесь! — закричала она, и оба, бледные и дрожащие, стали прислушиваться. Вскоре они услышали, как мадам Гаупт, ворча и бранясь, начала спускаться. Лестница протестующе скрипела. Наконец, акушерка, сердитая, запыхавшаяся, показалась в дверях. Взглянув на нее, Юргис побледнел и отшатнулся. Она была без блузы, как рабочие в убойной. Руки у нее были в крови. На лице и на платье были кровавые пятна.
Она остановилась, тяжело дыша и озираясь. Все молчали.
— Я сделала все, что могла, — вдруг начала она. — Больше мне делать нечего — и пробовать не стоит.
Никто не ответил.
— Я тут ни при чем, — опять заговорила акушерка, — Вам надо было позвать врача и так долго не ждать. Когда я пришла, уже поздно было.
Снова воцарилось мертвое молчание. Мария здоровой рукой изо всех сил уцепилась за Юргиса.
Вдруг мадам Гаупт повернулась к Анеле.
— Найдется у вас что-нибудь выпить? — спросила она. — Стаканчик бренди?
Анеля покачала головой.
— Herr Gott![25] — воскликнула мадам Гаупт. — Ну и люди! Может быть, вы дадите мне поесть? Ведь у меня со вчерашнего утра не было куска во рту, а я работала здесь как лошадь. Если бы я знала, что будет что-нибудь подобное, я и не подумала бы за такие гроши прийти.
Тут ее взгляд случайно упал на Юргиса. Она погрозила ему пальцем.
— Помните, — сказала она, — остаток вы должны заплатить мне все равно! Не моя вина, если за мной послали так поздно, что я уже не могла помочь вашей жене. Не моя вина, что ребенок ручкой вперед пошел и его нельзя было спасти. Я работала всю ночь на этом чердаке, где собаке неприлично рожать, и ничего не ела, кроме того, что принесла с собой в карманах.
Тут мадам Гаупт остановилась, чтобы перевести дух. Мария, заметив, что Юргис весь дрожит и на лбу у него выступили капли пота, робко спросила:
— Как же Онна?
— А как может быть? — отозвалась мадам Гаупт. — Как она может быть, когда ее бросили подыхать в этой конуре? Я вам говорила это уже в то время, когда вы посылали за священником. Она молода и справилась бы при хорошем уходе. Была бы опять здорова. Она упорно боролась, эта девочка, она и сейчас еще не совсем умерла…
— Умерла? — неистовым голосом крикнул Юргис.
— Умрет непременно, — раздраженно буркнула акушерка. — Ребенок уже умер.
Чердак освещался свечкой, прилепленной к доске. Она догорала, треща и чадя. Когда Юргис поднялся по лестнице, он смутно различил в углу постель, — кучу тряпья и старых одеял, лежавшую на полу. Рядом с ней было прикреплено распятие, и около него священник бормотал молитву. Эльжбета стонала и причитала, скорчившись в дальнем углу. На постели лежала Онна.
Из-под одеяла, которым она была покрыта, виднелись плечи и одна рука. Онна так осунулась, что Юргис с трудом узнал ее. Она была худа, как скелет, и белее мела. Ее глаза были закрыты, она лежала неподвижно, словно мертвая. Юргис, шатаясь, приблизился к ней и упал на колени с тоскливым криком: