Странник, почти всю жизнь проживший среди серых, однообразных гор, не в силах был уйти от лавки. Его толкали прохожие, но он не замечал их. Он не заметил, что внезапно шум на базаре немного стих и вскоре базар почти замолчал. Только китайцы да индусы – не мусульмане – по своему неведению не чувствовали страха при появлении блюстителя магометанской веры, грозы всех мусульман – раиса Кипчакбая.
Завидев Кипчакбая, мусульмане почтительно потупили голову, как и надлежит делать правоверным, а женщины спрятались за спиной мужчин.
Только какая-то женщина без паранджи, заметив Кипчакбая, испуганно закричала и, боясь наказания, помчалась через базар. – О горе мне, горе! – кричала женщина и своим криком выдала себя, потому что помощники, ехавшие вместе с Кипчакбаем на лошадях, поскакали за ней через базар, опрокидывая прохожих. Много людей побежало с базара, и впереди всех мчались мальчишки, боявшиеся сердитого Кипчакбая больше, чем шайтана. А раис Кипчакбай, одновременно исполняя обязанности казы[38], шагом ехал по базару на породистом и выхоленном гнедом коне. Он грузно покачивался в мягком седле.
Выпятив нижнюю губу и прищурившись, Кипчакбай сердито смотрел на склонивших головы правоверных и икал от съеденной слишком жирной пищи. В правой руке он сжимал ременную семихвостую плеть – диру, символ власти раиса.
К нему приволокли провинившуюся перед кораном женщину. Толстый Кипчакбай выругал её, отхлестал дирой и поехал дальше, а впереди и позади него двигались его помощники. – Дерешься? – крикнул чей-то звонкий молодой голос из толпы. – Кто сказал? Кто сказал? – закричал Кипчакбай, покраснев от гнева.
Но все молчали. Тогда Кипчакбай, направил лошадь на толпу – толпа расступилась. Разгневанный Кипчакбай подскочил вплотную к толпе и стегнул нагайкой пожилого дехканина по голове, приговаривая:
– Делай намаз[39] по вечерам, делай!
Стоявшего рядом дехканина он тоже ударил и сказал: – Не ешь днем в пост, не ешь!
– Но ты меня за это уже наказывал, – ответил смиренно дехканин, вздрагивая от удара.
– Что?! – закричал Кипчакбай. – Что ты сказал? Дехканин промолчал, а Кипчакбай, размахнувшись, стегнул его ещё три раза.
– Прими наказание и смирись перед аллахом, гордец! Бисмилля[40]!
В этот момент он заметил удивленный взгляд дехканина, стоявшего рядом, и ударил его, также приговаривая: – Хоть ты ещё и не согрешил, но все равно согрешишь! Прими наказание вперед и ты тоже!
И, распалясь гневом, Кипчакбай поехал вдоль толпы, стегая ременной плетью направо и налево всех попадавшихся ему под руку. Никто не сопротивлялся, и избиваемые только вздрагивали всем телом при ударе и ещё ниже склоняли голову.
– Почему ты повернулся ко мне спиной? Как тебя зовут, старик? – сказал Кипчакбай, остановив лошадь возле ковровой лавки. Странник обернулся и, увидев Кипчакбая, испуганно вжал голову в плечи.
Кипчакбай внимательно всматривался в странника и узнал Кучака.
– Бисмилля! Я нищий, меня зовут Джура, – сказал Кучак первое пришедшее ему в голову имя.
– Хо-хо! – презрительно захохотал Кипчакбай. – Джура сидит в яме, а ты – Кучак!
Странник задрожал.
– Может, ты и Джура, – ехидно продолжал Кипчакбай, – а может, и врешь!
И Кипчакбай позвал своих помощников, ловивших тем временем на базаре ещё двух женщин без паранджи.
– Пусть ты и не Кучак, но, чтобы выяснить, кто ты, я тебя арестую. Ты поможешь нам копать арык. Взять его! Перепуганный странник с неожиданной быстротой юркнул в соседний двор. Кипчакбай верхом погнался за ним через двор и сад, но странник пролез под забором через собачий лаз в соседний двор. И так как все дворы были огорожены высокими дувалами, то Кипчакбай и его люди погнались в обход, а странник скрылся.
III
У выхода из поселка Кучак задержался у обжорных лавок. Чего только здесь не было! Старик глотал слюну и глазами ел недоступные ему лакомства, аромат которых щекотал ему ноздри. Запах душистого плова смешивался с ароматом кавурдака. Пары наперченного мясного бульона туманили голову.
Кучак не выдержал. Голод оказался сильнее страха. Старик подошел к хозяину, толстогубому китайцу с четырехугольной физиономией, и, вытащив дрожащими руками шкуру лисицы, подал ему. Хозяин молча бросил её на руки помощнику и вопросительно взглянул на старика.
– Накорми меня, – попросил странник, – чтобы я наелся. Хозяин посмотрел на шкуру и сказал:
– Нет.
Странник разгневался: шкура хоть и осенняя, но хорошая, и он сердито подал хозяину золотое колечко с бирюзой. Хозяин утвердительно кивнул головой.
Кучак поспешно уселся в углу на ковре, поджав ноги, помыл руки под струей чистой горячей воды, политой чайханщиком, старательно вытер их матерчатым поясом и принялся за еду. Вскоре около старика собралась толпа.
– Вот, – сердился хозяин, – старик вводит меня в убыток. Я думал, он человек, а он бездонный курджум. Сам небольшой, а ест, как батыр!
И хозяин перечислял съеденное. Присутствующие поочередно щупали живот старика и говорили:
– Еще не тугой, ещё много влезет!
Вскоре весть об обжоре привлекла толпу любопытных. Но старик, не обращая внимания, быстро ел. Он ел и запивал мясным бульоном, а в его глазах блестела неутоленная жадность.
Сумерки окутали базар. Огонь карачирака освещал потное лицо старика, глотавшего уже через силу. Зрители всё прибывали. Даже базарное начальство почтило зрелище своим присутствием. – Да ведь это Кучак! – вдруг закричал Безносый. Он был теперь каким-то базарным начальством – это облегчало ловлю воров и нищих, для того чтобы копать арыки на новых землях Кипчакбая.