Джура отвернулся. Кипчакбай сжал кулаки и топнул ногой. Петух отскочил и захлопал крыльями.
– Эй, Махмуд! – крикнул Кипчакбай.
Прибежал тщедушный старик. Его выпирающий вперед подбородок почти смыкался с огромным горбатым носом.
– Садись, – сказал Кипчакбай Джуре и бросил ему подушку. Джура, поджав ноги, сел там же, где стоял. Кипчакбай кивнул стражам, и они сели возле помоста на голую землю. – Услади нам слух, Махмуд: расскажи этому охотнику его будущее.
Махмуд принес дутар и хотел сесть возле Кипчакбая, но тот толкнул его ногой.
– Садись возле Джуры.
– Нет, нет, я старик, я боюсь! – умоляюще сказал Махмуд, пододвигаясь к Кипчакбаю.
Тот усмехнулся и разрешил ему сесть у своих ног. «Почему певец меня боится?» – удивился Джура. А Махмуд пел:
Звучание струн наполняло уши Джуры свистом горного ветра, звоном потоков и гулом битв. Он невольно застонал. Мечты о свободной и счастливой военной жизни, о мести, претворившись в надежду, поддерживали молодого охотника, помогая ему переносить неволю.
Любовь к родным горам, родному кишлаку зажгла его глаза ярким блеском и окрасила щеки румянцем. Этот румянец был отблеском того внутреннего пожара, в котором сгорали его мальчишеские и юношеские заблуждения.
И вот самые сокровенные мысли и надежды, затаенные глубоко в душе молодого охотника, враги вырвали и бросили ему в лицо! Слова: «Будь Кипчакбаю другом ты – жизнью станут эти мечты!» – ранили его насмерть.
Басмачи – это раскаленные шомпола, кровь, страдания, горе и слезы. А Зейнеб, его Зейнеб!… От этих песен можно сойти с ума! – «О благоуханное дыхание молодости! – пел Махмуд. – О свобода, свобода, свобода, свобода!…»
– Замолчи, проклятый, замолчи! – закричал Джура. Басмачи, сидевшие возле Кипчакбая, вскочили, выставив вперед ружья.
– Пой, – усмехаясь, приказал Кипчакбай перепуганному Махмуду. И тот продолжал петь.
Джура бросился на певца, но стража Кипчакбая оттолкнула его. Тогда он закрыл руками уши, но Кипчакбай велел завязать ему руки на спине.
– Не мучь! Лучше убей! – кричал Джура.
– Сознайся: ты убил Артабека? – сладким голосом спросил Кипчакбай.
– Да, я! Я никогда не скрывал этого.
– Ты откровенно сознаешься! Тем лучше. А куда дел фирман Ага– хана!
– Я не видел никакого фирмана. Много всяких бумажек было в его сумке, я все выбросил.
– Ты должен знать, где фирман! Скажи, и я отпущу тебя на волю.
– Если бы я нашел фирман, я отдал бы его Козубаю или пограничникам! – Джура насупился.
– А сколько бойцов в отряде Козубая?… Молчишь? Значит, не хочешь быть мне другом? Пой, Махмуд! – приказал Кипчакбай, возбужденно потирая пухлые руки.
По приказу Кипчакбая возле Джуры поставили блюдо плова. Аромат риса и жареного мяса разносился вокруг голодного Джуры, но он не желал принимать еду из рук врагов.
– Говори! – приказал Кипчакбай, вскочив с помоста и подходя к узнику.
Джура сжался и изо всех сил ударил Кипчакбая ногой в живот. Кипчакбай упал. Невероятным усилием Джура разорвал веревки, разбросал стражу и подбежал к забору, но слуги Кипчакбая сбили его с ног.
– Отойдите, отойдите! – кричал, придя в себя, бледный от злости Кипчакбай. Он выхватил маузер.
– Почтенный Кипчакбай, вы все ещё считаете себя знатоком человеческих душ? – спросил, выходя из дома, высокий голубоглазый человек.
– Это большевик! – кричал Кипчакбай, размахивая маузером. – Он коммунист и чекист. Его необходимо убить.
– Не надо преувеличивать. Ведь он почти подросток. Говорят, ему нет и семнадцати лет. Имам Балбак поручил мне потолковать с ним. Сожалею, но мне придется обойтись без ваших песенных методов. Чтобы из камня высечь искру, надо крепко ударить кремнем. – Вряд ли ваша индийская практика поможет вам в этом случае, – ответил Кипчакбай, успокаиваясь. – Вы не знаете памирских горцев. Его уже пытали джигиты Тагая – его не сломила боль. Я взывал к его уму, пытался прельстить его богатством и славой – он, дикарь, не понял своей выгоды. Сейчас я нашел слабые струны его души. Это его самое уязвимое место. Но я подчиняюсь приказу имама. – Кипчакбай низко поклонился.
V
Потянулись мучительные дни. Теперь пленников по очереди часто уводили на допрос. Сквозь решетку в яму падал снег, и арестованные жались к стенам, дрожа от холода.
Джура стал ещё более молчаливым, угрюмым и раздражительным. Он похудел, кашлял и по целым дням неподвижно лежал на спине. Он так тосковал, что Саид как-то подсел к нему и сказал: – Эй, Джура, ты стал как баба. Хоть рассердись или ударь меня!