Королева Виктория, солидарная с европейскими государями, говорит, что ей «почти стыдно править народом, способным на подобное безумие». Она объявляет, что путешествию следует положить конец и, несмотря на защиту лорда Грэнвилля, подчеркивающего, что прием Гарибальди, объединив народ и аристократию, придал демонстрациям «размеры абсурда, что очень полезно для нашей страны, так как одним ударом устраняет трудности демократии», королева осталась верна своей точке зрения: Гарибальди должен покинуть Англию как можно скорее.
Пришлось убедить Гарибальди в том, что характер его путешествия, его дружба с демократами внушали тревогу и что пора было возвращаться.
Он быстро все понял. Он уже заметил враждебность некоторых газет. «Таймс» писала об «этих вульгарных плебейских демонстрациях», а Дизраэли, лидер консерваторов, отказался с ним встретиться.
Представители другой крайней партии, два эмигранта — Карл Маркс и Фридрих Энгельс — были возмущены «этой жалкой демонстрацией глупости».
В Париже Наполеон III лучше понимает смысл происходящего. Гарибальди вызывает у него тревогу. Его речи угрожают порядку в Европе. Император оказал давление на лондонское правительство, чтобы оно отправило генерала па его остров.
Итак, Гарибальди вынуждают уехать. Английское правительство вдруг встревожилось из-за его здоровья. Но он не обманывается. Вначале он уехал из Лондона, чтобы отправиться на Корнуэлл, к одному из своих товарищей по оружию, полковнику Пиэрду. На каждой остановке поезда на протяжении всего пути собираются толпы и приветствуют его. И размах энтузиазма еще больше укрепляет английское правительство в его намерениях. Поездка вышла за пределы намеченных границ. Гладстон в палате заявил, что он сказал Гарибальди, «что его долгом было проверить, не повлияет ли на его здоровье выполнение взятых на себя обязательств».
Гарибальди, как каждый раз, когда ему приходится столкнуться с обходными маневрами правителей, подчиняется. Он уедет на следующий же день, 22 апреля, ограничившись письменным ответом тем, кто приглашал его посетить английские провинции: «В данный момент я вынужден покинуть Англию».
Перед отъездом он отказался от денег, собранных по подписке, открытой в его пользу, где скромная лепта самых неимущих соседствовала со ста фунтами стерлингов лорда Пальмерстона. Но он все-таки согласился, чтобы герцог де Сазерленд довез его до Мальты на своей яхте «Ундина». Там ему посоветовали продолжить свое путешествие дальше, на Восток. Это был способ удалить его от полуострова. Он уклонился и вернулся на Капрера, где герцог де Сазерленд оставил свое судно в его распоряжение.
Гарибальди снова обрел свою монашески строгую комнату, поля и камни острова, шум моря.
Что он вынес из этой поездки? Уверенность в том, что его знают и любят огромные толпы народа, а правительство чужой страны относится с большим уважением, чем собственное?
Лорд Гранвилль в своем письме к королеве Виктории набросал его портрет. При всей снисходительности тона и отрицательности характеристики, в нем есть доля истины: «Он скромного происхождения. Много раз он проявлял большое мужество и редкую моральную стойкость. Это смелый воин. Его манеры и образ жизни просты… Это человек заурядного ума, но сама его наивность свидетельствует о полной неспособности к дипломатическим ухищрениям».
На самом деле жизнь в обществе, с ее правилами и условностями, не смогла подчинить себе Гарибальди, обкатать его по образу и подобию своему. Он остался яркой индивидуальностью — непосредственным и наивным даже на вершине славы, своего рода «поэтом» политики и действия. В каком-то смысле, для каждого он стал символом свободы и мужества быть не похожим на других. Его манера одеваться, для многих странная, это тот же отказ от общепринятых норм и принуждения, в котором каждый, от высших слоев общества до низших, в салонах герцогов или в фабричных цехах, ощущает внутреннюю потребность. В нем нет и тени расчета. Сами его ошибки — тому доказательство. Именно это привлекает и очаровывает.
Гарибальди, или сбывшаяся мечта о свободной жизни, посвященной защите справедливости, — в этом основа его популярности.
И кто только не хотел использовать его славу!
Вокруг Гарибальди, сразу же по его возвращении из Лондона, засуетились советчики, они же агенты-осведомители короля (Порцелли), Мадзини и Партии действия (секретарь Герцони) или правительства (собственный зять Гарибальди Стефано Канцио). Каждый пытается повлиять на Гарибальди, предупредить и проинформировать свое начальство.
1 июня Гарибальди снова покидает Капрера и направляется в Исхию на яхте герцога де Сазерленда. Но, может быть, это только предлог? Что готовит этот дьявольский человек? На самом деле его по-прежнему мучают приступы ревматизма, и он едет в Исхию лечиться. Уверен ли сам Гарибальди в подлинности своих объяснений, которые верны в тот момент, когда он их дает? Известно, что, несмотря на редкостную верность своей генеральной линии, он прекрасно может, в зависимости от обстоятельств, различных влияний, внезапно изменить цель. Рим или Венеция? В Турине задаются этим вопросом. Говорят, что Гарибальди организовал исследование подземелий, ведущих от Остии до самого Ватикана. Значит, подлинная цель — Рим, со всеми связанными с этим международными осложнениями.
Но Гарибальди уже изменил свои планы, избрав мишенью австрийцев. Он снова собирается поднять мятеж в Галиции, даже на всех Балканах, что позволит ослабить Австрию и начать против нее последнюю из освободительных войн, которая вернет Венецию Италии. Что это, серьезные планы или просто разговоры?
Советчики не доверяют друг другу. Сторонники Мадзини, естественно, опасаются влияния короля, а Виктор Эммануил II боится интриг «мадзинистов». Они же, в свою очередь, усматривают в планах действия за границей стремление отвлечь от Италии внимание лучших патриотов. 10 июля газета Партии действия «Иль Диритто» предостерегает итальянцев против «рискованных предприятий, замышляемых принцами и долженствующих больше служить их интересам, чем интересам народов». Виктор Эммануил II считает, что его предали, а Гарибальди отсылает друзей, окружавших его в Исхии.
В конце концов, Гарибальди устает от всех этих интриг и болтовни, от разных советчиков, пытающихся привлечь его на свою сторону. У него такое чувство, как он говорил уже в 1848 году, что он в самом деле превратился в своего рода знамя, которое должно довольствоваться тем, что развевается на ветру, другие понесут его, куда захотят.
А ведь в июне 1864-го ему уже пятьдесят семь лет, его мучают непрекращающиеся боли, он передвигается с трудом и не в состоянии даже без посторонней помощи сесть на корабль, который 18 июля снова отвез его на Капрера. Его пришлось нести. Как этому человеку, который был ниццским морским орлом, не чувствовать унижения оттого, что он болен и стар?
Все что угодно, только не доводящая до отчаяния серость «жизни праздной и бесполезной».
И все-таки именно такую жизнь ему придется вести.
Гарибальди управляет своими владениями, на которых трудится около тридцати рабочих. Каждый день вокруг него за столом собирается десяток друзей, почти постоянно живущих на острове.
Итак, его одиночество далеко от того, чтобы быть полным. Он возглавляет маленькую мирную «армию» из пятидесяти человек и, создав на средиземноморской Капрере своего рода «эстансию»[37], воплотил в жизнь мечту своей молодости, когда его влекла вольная и гордая жизнь гаучо из Рио-Гранде-до-Суль.
Конечно, пространство ограничено, но море вокруг острова создает ощущение бескрайнего простора. У Гарибальди около пятисот голов скота — коровы, козы, овцы — и, как только здоровье позволяет, он разъезжает среди них не спеша на лошади.
Патриархальная жизнь: сыновья — Менотти, Риччьотти — с ним рядом. Дочь Терезита и ее многочисленное потомство обосновались в его владениях вместе с мужем Терезиты Канцио.
На Капрера Гарибальди создал свою Южную Америку, маленькое королевство, в котором он живет вне городских и сельских проблем развивающейся Италии.