Его дядя со своим коллегой наблюдают за нашей беседой, а потом что-то говорит парню. Я догадываюсь, что он просит его перевести.
— Он говорит, что я языковой гений, — передает мне толмач.
Дядя кивает в знак согласия.
Я разъясняю им объем работ, и, разобравшись, где проходят трубы горячей и холодной воды, они достают из машины инструменты и принимаются задело.
— Very nice[16], — изрекает дядя, увидев золотистый смеситель в ванной.
— Они говорят, что им нравятся краны в ванной и розовая плитка, — переводит парень.
Пока водопроводчики работают, я болтаю с юным полиглотом, и он рассказывает мне, что, когда они только приехали в Исландию, ветром сорвало козырек автобусной остановки в городке. Они с дядей запросили убежище, но пока не получили ответа. В Исландию они переехали, поскольку дядин коллега предложил тому работать вместе, и теперь они все живут в одном доме.
— Значит, дядя — твой опекун?
Парень кивает и, глядя в окно, поясняет, что прошел медицинский и стоматологический осмотр.
— Там выяснили, что мне шестнадцать лет, как я и говорил. — Он смахивает с глаз челку. — Я еще расту.
Интересуюсь у него, как проходит адаптация, и тут же жалею, что задала этот вопрос. Одновременно со словом «адаптация» (aðlögun) мне в голову почему-то приходит никак с ним не связанное слово aflögun — «деформация». Разница в одной букве. Парень отвечает, что раз в неделю ездит на автобусе в Рейкьявик на прием к психологу по линии Красного Креста и ему якобы диагностировали ПТСР — посттравматическое стрессовое расстройство.
Исследовав нижний этаж, он спрашивает, можно ли подняться на чердак. Там он долго стоит у окна и молча созерцает окрестности. Наконец он говорит, что мне повезло, потому что моря не видно.
— Мне не хочется жить у моря, — объявляет он. — Мне хочется жить в поле, как ты.
Я поясняю, что живу не в этом доме, а в Рейкьявике. Тогда он любопытствует, какая у меня работа, и я отвечаю, что преподаю лингвистику в университете. Он продолжает свои расспросы, а я даю ответы. Это подросток, который пересек волнующийся белой пеной океан и раз в неделю ездит к психологу, чтобы поговорить о том, как пережить душевные волнения. Он не хочет видеть в окно море, а хочет чувствовать себя свободным от воли волн и от криков морских птиц, что парят над водой в поисках пищи. Он не испытывает ни малейшего интереса к этому соленому пенящемуся раздолью, что простирается до самого горизонта. О чем и говорит тут же:
— Волны — это не мое.
Знали ли они, куда направляются, пролетая над океаном? (На ум приходит словосочетание «над ледяным океаном», а затем слова «вал» и «прибой».) Не одолевали ли их сомнения, когда они увидели, как из моря вырастает остров — бесформенное нагромождение черных холмов, а самолет заходит на посадку в аэропорт посреди лавовой пустоши? Промелькнула ли у них мысль, что прижиться можно везде? Сознавали ли они, что оказались в стране, входящей в тройку самых ветреных мест на планете, в городишке, где этой зимой ветром сорвало козырек единственной автобусной остановки и где окна побелели от соли? Скорее всего, они предпочли бы жить в другом месте, и мне не кажется невероятным, что где-то в глубине они понимают, что оказались здесь по ошибке и им так и хочется сказать: простите, мы попали сюда случайно — жизненные неурядицы привели нас в этот край, затерянный в суровом, северном море, мы не специально, мы не нарочно.
— Понимаю тебя, — говорю я.
Количество камней, выкопанных мною из земли при посадке березок, поражает воображение: из чердачного окна видны их груды, громоздящиеся тут и там по всему участку.
— На этом поле можно в футбол играть, — замечает мой юный гость.
Мастера зовут нас спуститься вниз и что-то говорят пареньку. Судя по тому, как дядя попеременно глядит то на меня, то на переводчика, у него есть ко мне вопрос.
— Они спрашивают, нужен ли тебе кран на улице, чтобы поливать траву? — переводит его племянник.
Уточняю, что кран на улице мне бы очень пригодился, и он передает мой ответ дяде.
Парень поясняет, что ему пришлось подучить специализированную лексику, чтобы выполнять функции посредника между дядей и его клиентами, и поскольку я специалист по лингвистике, он подумал, что я могла бы помочь ему с кое-какими оборотами.
Он вопросительно смотрит на меня и, когда я киваю в знак согласия, извлекает из кармана сложенный вдвое листок и протягивает его мне. Там несколько предложений, а также зарисовок, как я понимаю, различных видов труб.