– Господи, да уберись же ты! – Я пыталась выдернуть из-под себя одеяло и, в конце концов, рухнула на пол.
Он поднял голову, убрал локти с подоконника, словно потеряв интерес к зрелищу. И пропал.
– Эй!..
Я зачем-то попыталась его остановить, но он исчез. Растворился. Я подлетела к окну, солнце ударило прямо в глаза, и я почти обожгла зрачки. Минуты две я сидела на полу и держала ладони у лица, пока не полегчало. Я умылась холодной водой, пришла в себя и тогда только решилась на встречу с отражением в зеркале… Вам знакомо изображение Бефаны [3], бродящей по улицам в крещенский сочельник?
Я вошла на кухню. Валентина… Бог мой, что это был за ангел на фоне залитой светом террасы! Она вся сияла, как молочница Вермеера. И белоснежный фартук на ней сиял, и нож в её руке сверкал сталью.
– Дорогая, вот и вы! Вам нетрудно принести петуха из курятника?
Я замешкалась, соображая. Почему я должна была нести петуха? Я хотела сказать про юношу в окне… С другой стороны, я бы хотела принести петуха. Не знаю как, рассуждала я, но это странное действие могло бы мне как-то помочь разобраться с мыслями… могло бы отвлечь. Во всяком случае, оно не выбивалось из череды странностей этого утра. В конце концов, кто ж ещё, если не я? Мой вид располагал более чем для похода в сарай. Куда ещё? Я всё драматизировала. Очевидный признак никчёмности.
Я нашла петуха рядом с дверцей. Он всё знает, думала я. Он гордый представитель рода своего и готов доблестно встретиться со смертью клювом к клюву. Я осторожно подобрала его, а он отвернулся. Должно быть, уже был наслышан о моём моральном падении.
– Знаешь что, зато такие, как я, живут дольше, – поделилась я. – Другое дело ты. Сгинешь в расцвете лет, просто потому что гордость не даёт тебе бороться с глупцами.
Да уж, хороша моралистка! Вместо того чтоб отвлечь добрым словом и утешить смертника, я тыкаю живое существо клювом в его грехи, как обвинитель перед приговором на суде. По пути из сарая я останавливалась в попытке уловить где-нибудь признаки моего сталкера [4]. Петух не предпринял ни одной попытки сбежать. Это ли не знак, что судьба наша предрешена?
Второй постулат отца касательно похмелья возвещал о неизбежной тяге к философии.
Мы с петухом вошли на кухню, и я прошептала ему на ухо:
– Вот и твой палач, птичка. Последнее слово?
– Вы что-то сказали? – спросила Валентина.
Петух неожиданно брыкнулся, будто почуяв рядом дьявола.
У меня и в самом деле было что сказать.
– Сегодня… сегодня я проснулась и увидела в своём окне парня.
Я сделала паузу, но крёстная не проявила к этой новости хоть сколько-нибудь интереса. Я добавила:
– Он устроился на подоконнике и подглядывал за мной самым бессовестным образом…
– Не нужно, – отрезала Валентина, будто я намеренно говорю одни пошлости.
– Но это правда! Вы не верите мне?
Она оторвалась от нарезки овощей, подошла ко мне и потянулась за петухом. Он занервничал, но, оказавшись в руках синьоры, замер – она взяла его как-то по-особенному. Её лицо было открытым и расслабленным, в лёгкой испарине. Я что-то почувствовала, как будто покой и тревогу одновременно. Покой источала крёстная, я не сомневалась. Должно быть, мне передавался страх петуха. Мне казалось, будто любое своё движение в руках Валентины он расценивал как смертельно опасное.
– Девочка моя, я сожалею, что вас задело присутствие матроны на танцах, но вы ещё слишком молоды, чтобы понять, как мало требуется для катастрофы.
– Вы преувеличиваете, – я попробовала повторить её размеренный тон.
Она покачала головой.
– Однажды вы будете сильно горевать, что поспешили.
– Всё это – общие слова, – сказала я.
Она с лёгкостью парировала:
– Лишь до тех пор, пока они не коснутся вас, дорогая.
– А разве прелесть жизни не в том, чтобы совершать ошибки? – возразила я.
Она не сводила с меня взгляда, будто пыталась залезть в мои мысли. Ей не стоило так утруждаться, ничего нового для себя она бы там не нашла. Она развернулась и подошла к разделочному столу. Я только сейчас отметила, как потускнел свет в доме после того, как я вернулась с улицы.
– А что, если это любовь? – заметила я.
Синьора обернулась ко мне, у неё были слегка изумлённые глаза.
– Вам известно о таком чувстве? – спросила она.
– Любовь – кратковременные вспышки. Чем короче, тем честнее и прочнее счастье. Всё, что длится дольше одного сезона, – безумие, берущее человека в плен.
Валентина покачала головой. Её губы, взгляд – во всём я ощущала презрение к себе.