Я забросил бутылку в кусты и пошел дальше, приспосабливаясь к песку и напевая слышанную когда-то песенку: «Споем дружней о счастье наших дней!» — и с этой песенкой шел и шел по аллее, пока не споткнулся.
Чертыхнувшись, присел, разгреб руками песок: я споткнулся о рельс, притопленный в песке, ржавый и мертвый.
Я поднял глаза и увидел далеко стоящий эшелон, почти на линии горизонта. От сильного напряжения в глазах пропала четкость, но я видел, что словно бы порывы шквалистого ветра раскатывали в разные стороны вагоны — один за другим, и через минуту все было кончено: очистилась до голубизны безоблачного неба перспектива, и только одна темная точка тревожила зрачок — она надвигалась, наливаясь силой и быстро увеличиваясь в размерах, — катящийся по рельсам вагон стремительно сближался со мной.
Я отпрыгнул в сторону от предполагаемой колеи, и вовремя: он ходко прошел мимо, угрюмый и наглухо закрытый. Я проводил его взглядом и все же не уловил мига, когда он сошел с рельсов. Облако песочной пыли закрыло его, заглушило скрежет стали колес о песок.
Когда же оно улеглось, скособоченный вагон давно и плотно стоял в песке. И я лишь скользнул взглядом по надписи мелом на его боку: «Fiambres»[5]. Я потерял к нему интерес. Меня манила очищенная перспектива и стук молотков, хлесткий и злой. Стук был внутри открывшейся перспективы, в центре ее виднелось здание из плит, около которого громоздились готовые к отправке контейнеры.
Не успел я осмотреться, как из цеха выбежали три мужика в одинаковых бледно-синих рабочих комбинезонах с выцветшим, набитым большими буквами трафаретом «Hudsucker Ind.» и, громко матерясь, засуетились, тщетно стараясь поднять жестяный ящик с надписью «Шурави марг».[6]
— Эй, давай помогай, чего стоишь! — вдруг заорал мне один из мужиков.
Но едва я взялся за ящик, они, как по команде, бросили его, закурили сигареты и, встав в кружок, начали обсуждение какой-то телесерии. С телесерии они перешли на баб. Один похвалился несомненным достоинством новой подруги, показывая размеры ее жопы тем способом, каким обыкновенно рыбаки показывают размеры пойманной рыбы; другой говорил о непреходящей ценности шаров, вживленных ему в армии; третий обновил эту тему историей про соседа, недавно вернувшегося с глухой сибирской зоны и из баловства приживившего там себе мышиные ушки на «это дело», сейчас, мол, все бляди города пишутся к нему в очередь, уши эти к тому же еще и шевелятся там... Мужики засмеялись, а я, оставив неподъемный ящик в покое, прошел в цех.
Цех был заставлен пустыми контейнерами, бочкотара валялась под ногами, а то, что ранее казалось стуком молотков, на деле было стуком костяшек домино. Играла вся бригада: одни наблюдали за игрой, другие, те, что на кону, — бросали хвастливые фразы: «Не с кем сыграть, нет в цеху игроков!», но как только они проигрывали, так сразу начинали укоризненно пенять друг другу: «Как же ты не дал конца? — А ты зачем четыре пусто поставил? Поторопился ты четыре пусто поставить..» Играли они, конечно, виртуозно, за много ходов вперед просчитывая варианты, выбирая оглушительный верняк, и кончали с тремя на руках, кладя фишку к фишке так, как каменщик кладет, притирая, кирпич к кирпичу.
— У тебя, что ли, «Прима Ностальгия»? — неожиданно обратился ко мне один из игроков.
Я покачал головой:
— Не курю, — и спросил его: — Как пройти на укупорку?
— Это по лестнице вниз, в подвал, — сказал он, катая пальцами сигарету, протянутую ему соседом, и закричал, вникая снова в игру: «Голым, голым кончай!»
В углу цеха, рядом с бумажными мешками, набитыми мусором, был вход в подвал: в бетонном полу зиял провал с торчащей арматурой и круто уходящей в темноту сомнительной лестницей.
Я начал спускаться, лестница расслабленно заскрипела, от громкого хохота я вздрогнул, нога промахнулась мимо перекладины («голым, голым кончил!») и я чуть не слетел вниз, но удержался и продолжил осторожный спуск.
Тусклая лампочка горела перед дверью с надписью: «Укупорка на Крайний Север». Я облегченно вздохнул и открыл дверь.
Огромный плохо освещенный подвал напоминал вздувшуюся от ботулизма банку; сквозь него, по центру, тянулась провисшая широкая лента конвейера, она тихонько волоклась куда-то в темноту. Теплая большая капля воды упала мне на лицо. Я посмотрел вверх: где-то там проходили еле видимые огромные проржавевшие трубы. Единственная яркая лампочка горела над столом, за которым играла бригада укупорщиков. Несколько человек шумели на весь подвал; стук костяшек домино и громкий разговор подвели меня к столу.